Адмирал Империи – 59 - Дмитрий Николаевич Коровников

сам, не дожидаясь новой порции угроз и оскорблений.

Аристарх Петрович издал какой-то странный звук — не то вздох, не то смешок. Я обернулся и увидел на его лице выражение, которое, вероятно, отражало и мои собственные эмоции: смесь облегчения, недоверия и чего-то похожего на благоговение перед чужим мужеством.

— Он… он нас отпускает, — произнёс старпом, словно пробуя слова на вкус. — Должинков нас отпускает. Вы слышали тоже, что и я, Александр Иванович?

— Да.

Я знал почему.

Звездная система «Сураж». Разбитая дивизия Должинкова, которую канониры вице-адмирала Хромцовой могла легко уничтожить несколькими залпами — я не позволил им этого сделать. Его флагман «Владивосток», уходящий в подпространство на глазах у разъярённой Агриппины Ивановны. Это был долг, который Никита Викторович носил с собой все эти дни.

И сегодня он его вернул…

Глава 5

Место действия: звездная система HD 23888, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Смоленск» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита центральной планеты Смоленск-3.

Дата: 17 августа 2215 года.

— Время до готовности генераторов? — спросил я, и собственный голос показался мне странно спокойным после пережитого напряжения.

— Шесть минут десять секунд!

Шесть минут. Мы можем это сделать. Теперь — можем.

— Всем кораблям — продолжать оборону! Держать строй!

Бой продолжался, но что-то изменилось. Суровцев всё ещё атаковал, его крейсера всё ещё били по нашей полусфере — но в его действиях появилась какая-то суетливость, отчаяние загнанного зверя. Он понял, что его последний козырь — эскадра Должинкова — только что был выброшен в мусорную корзину.

— Защитный контур на семидесяти девяти процентах! — докладывал оператор. — Держим!

— «Рафаил» запрашивает поддержку — давление на правом фланге усиливается!

— Эсминцы — к «Рафаилу»! Прикрыть!

Минуты тянулись бесконечно, отмеряемые залпами орудий и вспышками плазмы. Форты гуляй-города стояли несокрушимой стеной, принимая удар за ударом. Мои корабли метались между горячими точками, латая прорехи в обороне. И где-то позади, в безопасности, созданной нашими усилиями, четыре «кита» медленно накачивали энергию для спасительного прыжка.

— Четыре минуты до готовности!

Вражеская атака слабела — у Суровцева заканчивались резервы в виде мощностей полей. Его крейсера отходили на передышку, его линкоры маневрировали, пытаясь найти новый угол атаки. Но каждая секунда промедления работала на нас.

— Три минуты!

Я позволил себе мимолётный взгляд на эскадру Должинкова. Семнадцать кораблей по-прежнему стояли в стороне — неподвижные, молчаливые свидетели нашего триумфа. «Владивосток» возглавлял строй, и я почти физически ощущал взгляд Никиты Викторовича, обращённый на нашу эскадру. Он наверняка знал, что его ждёт после этого. Трибунал, позор, возможно — расстрел. И всё равно он сделал свой выбор.

Долг. Честь. Принципы. Те самые вещи, которые невозможно измерить и невозможно купить.

— Две минуты!

— Господин контр-адмирал! — послышался голос связиста. — Входящий вызов! Идентификатор — «Владивосток»!

Должинков. Он хотел поговорить.

— На экран, — скомандовал я.

Лицо контр-адмирала Тихоокеанского флота появилось на мониторе — усталое, осунувшееся, с мешками под глазами, но спокойное. Взгляд был прямым, без вызова, но и без стыда. Взгляд человека, принявшего решение и готового нести за него ответственность.

— Александр Иванович, — произнёс он, и в его голосе слышалась странная умиротворённость. — Я полагаю, теперь мы квиты.

— Никита Викторович. — Я склонил голову в знак признательности. — Спасибо. Я понимаю, чего вам это стоило.

— Не стоит благодарности. — Тень улыбки мелькнула на его губах. — Вы дали мне шанс в «Сураже». Я же просто… вернул должок. Так положено между людьми чести.

Между людьми чести. Странно было слышать эти слова в разгар гражданской войны, где честь давно стала разменной монетой для карьеристов вроде Суровцева. Но контр-адмирал Должинков, похоже, был другим. Он принадлежал к тому уходящему поколению офицеров, для которых слово значило больше, чем приказ, а совесть — больше, чем карьера.

— У меня есть предложение, — произнёс я, тщательно подбирая слова. — Для вас и для тех, кто захочет к вам присоединиться.

Никита Викторович приподнял бровь:

— Предложение?

— Уходите с нами. — Я смотрел ему прямо в глаза, стараясь передать всю серьёзность момента. — Вы и ваши корабли. Те экипажи, которые захотят присоединиться к императору Ивану. Или только вы, на «Владивостоке», если остальные откажутся. Его Величество примет вас. Вы будете служить под его знамёнами — честно, с достоинством, как всегда служили.

Никита Викторович молчал несколько секунд, и я видел, как в его глазах промелькнуло что-то — сожаление? Искушение? Мимолётная мечта о другой судьбе, где не нужно выбирать между долгом и совестью?

— Перейти на сторону юного императора? — В голосе контр-адмирала не было насмешки, только усталое понимание. — Александр Иванович, вы знаете, что я не могу этого сделать.

— Почему?

Он помолчал, собираясь с мыслями. За его спиной я видел мостик «Владивостока» — напряжённые лица офицеров, мерцающие экраны, контролируемую суету. Они все слышали этот разговор. И, судя по выражениям их лиц, не все были согласны с решением своего командира.

— Мои люди, Александр Иванович, — заговорил Должинков наконец, медленно, с той тяжестью, которая приходит только от долгих раздумий. — Космоморяки Тихоокеанского флота. Они… — Он покачал головой. — Мы последние месяцы сражались с Балтийским флотом. С вашими кораблями, с кораблями императора Ивана. Мои ребята видели, как гибнут их товарищи от огня тех, кому вы теперь предлагаете нам служить.

— Это была не их война, — возразил я.

— Верно. Но попробуйте объяснить это космоматросу, потерявшему брата в этом бою. Или канониру, чей лучший друг сгорел на одном из наших кораблей. — Должинков вздохнул тяжело, устало. — Они не готовы, Александр Иванович. Не сейчас. После стольких потерь, после всего этого противостояния с теми же «балтийцами»… Они не могут просто взять и перейти на сторону тех, с кем только что сражались. Человеческая природа так не работает.

Я это понимал. Понимал лучше, чем хотелось бы признавать. Человеческая природа — странная штука. Мы можем простить абстрактного врага, но не того, кто убил конкретного друга. Можем принять логику стратегии, но не боль личной потери. Рана была слишком свежей и не могла так быстро затянуться.

— А вы сами, Никита Викторович? — спросил я тихо. — Вы готовы?

Долгая пауза. В глазах Должинкова промелькнуло что-то такое, что заставило моё сердце сжаться. Он был и в самом деле готов перейти на строну маленького императора. Где-то в глубине души он хотел принять моё предложение. Хотел уйти от безумия этой войны, от приказов людей, которых, видимо, презирал, от необходимости делать выбор между присягой и совестью.

Но.

— Я не могу бросить своих подчиненных, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Они, как и я, связаны