Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
— Шестеро, — пояснил я. — Их командира, того ряженого «капитана», мы живьем взяли. Он назвался оберлейтенантом Теодором Фогелем. Но оказался бывшим «беляком» — поручиком Фёдором Птицыным.
Зимин присвистнул.
— Вот же гнида… — он покачал головой. — Своих продал, значит.
— Продал, — подтвердил я. — Причем два раза — перед смертью много мне успел интересного поведать. Про то, что этих диверсантов аж целый полк, под названием «Бранденбург–восемьсот», про другие группы в тылу, про их задачи.
Зимин хмыкнул, но выспрашивать причину откровений Птицына не стал. Вместо этого он тихо спросил:
— И что ты с этим беляком потом сделал?
Я посмотрел сержанту в глаза.
— Я его казнил, Зима. Пристрелил, как собаку. Лучше не оставлять за спиной живых врагов.
Зимин понимающе кивнул. Ни слова осуждения, ни тени сомнения. Он и сам был вояка опытный и знал цену таким решениям.
— А дальше что было?
— Дальше мы осмотрели всё вокруг. Нашли тела делегатов связи, которых Недвигин утром высылал и их мотоциклы. А в кустах немецкий грузовик стоял. С рацией.
— Стало быть точно — немецкие диверсанты, — несколько раз кивнул сержант. — И что ты со всем этим добром сделал?
— Да в лес загнал и дальше поехал, — усмехнулся я. — Но на мосту через Риту нас остановили пограничники. Их поставили мост охранять, они возле дороги несколько «секретов» оборудовали. А рядом саперы — настоящие, наши, — полуторки разгружали, собирались мост минировать. И тут — вжих! — налетели немецкие самолеты и саперов вместе с грузовиками — в дым! В машинах–то взрывчатка была, она детонировала.
— Вас не зацепило? — с трогательной заботой в голосе спросил Зимин, покосившись на запекшуюся кровь на моем рукаве.
— Нет, мы на другом берегу стояли, — ответил я. — Да и вообще — мост был нужен немцам целым, поэтому они стреляли очень аккуратно.
— Целым? Зачем? — уточнил сержант.
— Как потом пленный сказал — для продвижения частей 255–й дивизии, — ответил я.
— Вы потом и пленного взяли? — восхитился сержант.
— Ну, не мы… Вернее — взяли его при нашем участии, — сказал я. — Мы же в тот вечер так до Кобрина и не добрались. Едва от моста отъехали, увидели, как на поле немецкие планеры садятся. С десантом!
— Ого! — поразился сержант. — И ты, похоже, не сумел пройти мимо.
— И ты бы так поступил, Зима — встретил бы вражин пулеметным огнем! — ответил я.
— По планерам? Да, конечно же! — усмехнулся сержант.
— Вот и мы с Олегом врезали по ним от всей души! Почти половину десантников перебили. И рванули обратно к мосту, чтобы погранцов предупредить. А те устроили немчуре отличную ловушку — заманили на мост и порезали там всех продольным огнем. Ну, и мы с Олегом слегка помогли. Ни один гад не ушел. Командир у пограничников грамотный — лейтенант Терентьев. Вот как раз тогда, ночью, погранцы пленного и взяли. Он нам про особый интерес немцев к этому мосту и рассказал.
— Так, а когда вы до Кобрина–то доехали? — усмехнулся Зимин.
— На рассвете. Город уже горел. На улицах беженцы и кучки красноармейцев без командиров. Штаба Четвёртой армии на месте не оказалось — эвакуировались ещё вечером. На Советской улице мы вдруг нашли стоящую в скверике гаубицу «МЛ–20». И рядом с ней два человека — старшина Шаповаленко и комсорг Коля Воробьёв.
— А чего это они?.. — начал Зимин, но я перебил:
— У них был сломан тягач и поэтому они решили остаться и дать бой. Не смогли бросить свою гаубицу. У них было всего пять снарядов. Когда мы с Олегом уезжали из Кобрина, нас на выезде немецкий авангард встретил. Мотоцикл сожгли, прижали пулеметным огнем. И тогда старшина влупил из своей «дуры». Успел выстрелить три раза! Положил снаряды точно в цель. Мы смогли уйти из города только благодаря им.
Зимин долго молчал, представляя себе, должно быть, этот бой. Потом сказал негромко:
— Вот это люди. Вот на таких всё и держится.
Я лишь кивнул в ответ.
Сержант быстро разлил еще по «пятьдесят» и мы выпили водку, не чокаясь. Потом сидели минут пять, просто уставившись в стол.
— А потом? — первым «очнулся» Зимин.
— Мы пошли пешком по шоссе. Но вскоре нас обогнала немецкая колонна — три грузовика с мотоциклами. Они тоже были нацелены на мост. Но по пути решили на привал встать — расположились, как на пикнике, поросенка на вертеле жарили. Ну, я и не выдержал — зарезал часового и угнал мотоцикл. Добрался до моста, предупредил погранцов.
— И, конечно, остался с ними? — прищурился сержант, не сомневаясь в ответе.
— Конечно, Зима! — кивнул я. — Не мог же я оставить парней одних против целого взвода немцев. Но первую атаку отбили довольно легко — те дуриком сунулись прямо на мост, как их диверсанты ночью. И получили по полной — потеряли половину взвода. Поэтому вызвали подкрепление. И вот тут начался настоящий ад. Немцы открыли огонь из минометов. Перепахали минами весь берег. Потом начали штурм под прикрытием бронетранспортеров. Пограничники полегли один за другим. Олегу осколок попал в бок. Лейтенант Терентьев, раненый, подполз к мосту и взорвал его. Два пролёта рухнули в реку. Бронетранспортёр с пехотой ушёл под воду. А я… — горло перехватило спазмом при воспоминании об этом бое. — А я вытащил Орлова. Уложил в коляску мотоцикла и поехал. Он умер через пару часов, Я похоронил его в лесу, под сосной. И вернулся к вам.
Зимин долго сидел, опустив голову, «переваривая» услышанное. Потом снова плеснул водки и поднял кружку.
— Спасибо, что рассказал, Володя. Земля пухом всем нашим погибшим товарищам!
Он резким движением опрокинул водку в рот, встал, медленно прошёлся по блиндажу, остановился у нар и, не оборачиваясь, произнёс:
— Ложись, Володь. Отдыхай. Времени у тебя — часа два, не больше. Немцы сейчас кофию попьют, потом на оправку сходят и только после этого полезут.
Я стянул сапоги, размотал пропотевшие портянки, развесил их на голенищах и лёг на нары, подложив под голову свой вещмешок. Доски были жёсткие, но после двух суток, проведённых в седле мотоцикла и на голой земле, они казались пуховой периной. И как только
