Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
— Товарищ лейтенант, — сказал Зимин, вытягиваясь. — Вернулся с задания красноармеец Сошников.
— Вижу, — ответил Смирнов и посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный и цепкий — такой бывает у людей, которые привыкли быстро оценивать обстановку и не тратить время на пустые разговоры. — Докладывайте, Сошников!
Я тоже вытянулся.
— Товарищ лейтенант! Я выполнял приказ генерала Недвигина — доставить пакет в штаб Четвёртой армии в Кобрин. Кобрин захвачен противником. Штаб эвакуирован. Пакет уничтожен. Возвращался с боем. В ходе выполнения задания погиб красноармеец Орлов.
Смирнов выслушал, не перебивая. Потом спросил:
— Почему вы отсутствовали больше суток?
— По пути встретил немецких диверсантов, переодетых в нашу форму. Принял бой, — устало вздохнув, ответил я. — Затем, следуя дальше, обнаружил высадку немецкого десанта с планеров. Принял бой. В Кобрине наткнулся на авангард противника. Принял бой. На обратном пути увидел вражеский разведвзвод. Принял бой.
Лейтенант помолчал, обдумывая мои слова. Его пальцы отбивали по столешнице какой–то ритм — медленный, размеренный. Похоже, что слегка ернический тон он все–таки заметил.
— Повоевали, значит, Сошников, — медленно проговорил Смирнов.
— Подробности могу доложить письменно или устно, как прикажете, товарищ лейтенант! — я принял вид «лихой и придурковатый».
— Ну–ну, Сошников, я вам верю! — Смирнов усмехнулся самыми кончиками губ. — Подробности расскажите как–нибудь потом, в более спокойной обстановке. А сейчас — ступайте отдыхать! Пара часов у вас есть — судя по вчерашней активности немцев, атаку они начнут не раньше восьми утра.
— Да, товарищ лейтенант! — ответил я, чуть было привычно не ляпнув «Так точно!»
— И вот ещё что, — Смирнов поднял на меня глаза. — Соболезную твоей утрате. Я слышал, что вы с Орловым были друзьями с детства.
— Спасибо, — искренне поблагодарил я лейтенанта за сочувствие.
Он кивнул и вернулся к своему блокноту, давая понять, что разговор окончен. Мы с Зиминым вышли.
В нашем блиндаже Зимин усадил меня за стол, пододвинул эмалированную кружку с горячим чаем и сказал:
— Сейчас пожуём чего–нибудь. А то завтрак еще нескоро.
Он пошарил в вещмешке и выложил на стол несколько ломтей зачерствевшего хлеба, кусок пожелтевшего сала, головку лука. Потом, воровато оглянувшись на спящих бойцов, достал откуда–то из–под нар обычную армейскую флягу, обтянутую сукном, и положил на стол с каким–то особенным выражением.
— Водка, — пояснил он шёпотом. — Помянем товарищей.
Он разлил по жестяным кружкам грамм по пятьдесят. Поднял свою и сказал негромко:
— За Олега. И за всех наших, кто в бою голову сложил.
Мы выпили не чокаясь. Водка обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я на секунду прикрыл глаза. И мысленно вспомнил всех своих соратников.
«За Олега Орлова. За лейтенанта Терентьева и его пограничников, Измайлова, Захарова, Сафонова, Кузьмина, Нефёдова. За старшину Шаповаленко и комсорга Колю Воробьёва. Все они — настоящие герои!»
Меня наконец–то «отпустило» — растворился узел в душе, который был затянут последние двое суток.
— Рассказывай теперь, — сказал Зимин, нарезая сало на толстые ломти. — Всё рассказывай, без утайки. Я так понял, что вы в серьезный переплёт угодили. Что с вами стряслось?
— Это долгая история, Зима! — отмахнулся я.
— Так мы, вроде бы, никуда не торопимся, — настаивал сержант.
Я отодвинул пустую кружку и начал рассказывать.
— Ну, попрощались тогда с тобой и выехали. Едем по шоссе через лес. И видим — дорога впереди бревном перегорожена, а за ним четыре человека в нашей военной форме стоят. Я как–то сразу насторожился…
— Почему? — Зимин подался вперёд.
— Ну, сам представь, Зима, глухой лес — и вдруг какая–то застава. Зачем она там? Да и эти… все с автоматами были, а на черных петлицах — скрещенные топоры.
— Саперы с автоматами? Да, странновато, — согласился сержант.
— Нам деваться было некуда — через лес не объехать — бурелом. Разворачиваться? В спину бы расстреляли. Решил прорываться. Олегу сказал: «Если меня начнут убивать — вали всех из пулемёта». Подъехал поближе, слез с мотоцикла и к ним пошел. И тут вижу — точно не наши, ряженые! Форма на них новенькая, необмятая. И сапоги — словно только вчера со склада. Причем сразу на всех — как будто в один день вещевое довольствие получили. А ведь двое из них — командиры, капитан и старший лейтенант.
— Согласен, Володька, не бывает так! — кивнул Зимин, внимательно слушая историю. — Комсостав отдельно форму получает. И как ты их на чистую воду вывел?
— Подошел к ним, начал спрашивать — мол, чего вы тут стоите? А они молчат, как истуканы.
— Не знают русского языка? — догадался сержант.
— Там только один из них по–нашему балакал — ряженый капитан. Но говорил очень странно. Как–то… по старорежимному, что ли…
— Это как? — изумился сержант.
— Он документы потребовал, я ему свой комсомольский билет сунул, а он, с таким спесивым выражением на морде мне и говорит: что ты мне суешь, скотина, удостоверение личности давай!
— Так и сказал? — усмехнулся сержант. — Удостоверение личности? Он чего, думал, ты ему красноармейскую книжку покажешь? Не знал, получается, что их в декабре прошлого года упразднили?
— Выходит, что не знал! — для меня самого эта реплика сержанта стала новостью — а я еще удивлялся — почему в карманах никакого другого документа, кроме комсомольского билета, нет. — Тут я уже окончательно понял, что это враги. Но решил пробить их до донышка — спровоцировать на драку! Полез к ним чуть ли не обниматься.
— Не побоялся, что ошибёшься? — спросил Зимин. — Вдруг и правда свои?
— Боялся. Но если бы они оказались своими — ну, получил бы выговор за хамство, — пожал я плечами. — Только они жестко отреагировали — этот их «капитан» дал команду на немецком. И они сразу схватились за оружие.
— Ни хрена себе! — даже немного отшатнулся сержант. — А вы?
— Одного я твоим ножиком пырнул, остальных Олег из «дегтяря» положил, — я не стал говорить Зимину о задержке с открытием огня. — Там еще двое в кустах сидело — их тоже покрошили.
— Ну вы, блин, даете! — со странной
