Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
— Разрешите идти, товарищ генерал?
— Иди, Сошников, иди, родной! — махнул ладонью Недвигин.
Я встал, вышел из хаты, аккуратно прикрыл дверь. Солнце уже почти полностью вынырнуло из–за горизонта, и в его свете поломанные яблони казались не мёртвыми, а просто спящими. Где–то за холмом снова застучал немецкий пулемёт. Но на этот раз ему ответил наш.
Я спустился с крыльца и пошёл искать свою роту.
Глава 18
Я вышел за калитку. Пригнанного мной мотоцикла возле нее уже не было — красноармеец Михаил уже оприходовал технику. Солнце полностью вынырнуло из–за горизонта и било прямо в глаза. Утро обещало быть жарким. От мокрой после росы травы поднимался лёгкий пар, и воздух был напоен запахами влажной земли, полыни и бензина. В кроне одной из уцелевших яблонь возились птицы — не то зяблики, не то какие–то местные пичуги, я в орнитологии был не силён.
Пункт временной дислокации постепенно просыпался. От колодца шёл боец с полным ведром, расплёскивая воду на тропинку. Возле броневика «БА–10», накрытого маскировочной сетью, возились с мотором двое красноармейцев — вполголоса матерясь, искали «ушедшую в землю» искру. Откуда–то из тыла потянуло дымком полевой кухни — значит, скоро будут кормить.
Я поправил ремень трофейного «МР–40», висевшего за спиной, и зашагал по знакомой тропинке вверх на холм, к позициям своего подразделения. Тело, на удивление, слушалось великолепно — несмотря на двое суток беспрерывных «приключений», идти было легко, — молодой организм стойко перенес все «трудности и лишения» армейской жизни.
Ход сообщения встретил меня прохладой. Здесь пока еще было тихо и сумрачно — солнечный свет не успел проникнуть. Я заметил, что многочисленные завалы после артобстрелов первого дня, были убраны, плетеные ограждения стенок траншеи починены — защитники не теряли зря времени, восстановили позиции.
В этот ранний утренний час в окопах было малолюдно — только через каждые сорок–пятьдесят метров в стрелковых ячейках стояли наблюдатели. Они поворачивали головы при моем приближении и провожали удивленным взглядом. Из–за задернутых плащ–палатками входов в блиндажи доносился приглушённый храп — личный состав отдыхал перед новым днем. У входа в один из блиндажей, прямо на земле, сидел красноармеец в нательной рубахе и сосредоточенно пришивал к гимнастерке чистый подворотничок. Увидев меня, он поднял голову и кивнул — просто узнал и поздоровался, без лишних слов. Его лицо показалось мне знакомым — похоже, что я дошел до расположения своей роты. Осталось найти взводный блиндаж.
На перекрёстке двух ходов стоял часовой. Совсем молодой парень, лет девятнадцати, с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. У него на плече висела «СВТ». Услышав мои шаги, он ловким движением перекинул винтовку в руки, но, всмотревшись в моё лицо, опустил оружие и неожиданно улыбнулся:
— А, это ты, Сошников? Где пропадал?
— Мотался в Кобрин по заданию комдива, — ответил я, останавливаясь.
— И как там? — с жадным любопытством поинтересовался боец.
— Да, как и везде — жопа! — ответил я. — Немцы прут.
— Вот ведь суки! — дернул подбородком боец. — Вчера три атаки отбили. В третьей они почти прорвались. Комроты погиб, слышал? Капитан Тарасов. Жаль мужика. Он хоть и строгий был, но службу тащил исправно.
— Слышал, в штабе дивизии сказали, — кивнул я. — Подскажи, братишка, я тут малость заблудился: где сержант Зимин?
— Твой взвод вон в том блиндаже отсыпается, — показал рукой красноармеец.
Метров через пятнадцать я вышел к массивной двери, сколоченной из дюймовых досок. Перекрытие в три наката из толстенных брёвен, поверх которых лежал слой утрамбованного грунта толщиной не меньше двух метров, достойно выдержал все обстрелы — всё было в том же виде, который я запомнил при отъезде позавчера. Я потянул створку на себя и вошёл.
Внутри было тепло и ничего не видно. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Карбидная шахтёрская лампа на столе горела вполнакала, и её свет выхватывал из темноты обшитые горбылём стены, лавки, двухъярусные нары. На нарах, укрывшись плащ–палатками, спали бойцы — их осталось человек десять — о потерях взвода напоминали многочисленные пустые «спальные» места.
В воздухе густо пахло табачным дымом, оружейным маслом, карбидом, но всё перебивал запах немытых мужских тел — привычная «атмосфера» военного «жилья». Стены сотрясались от дружного храпа.
За столом, подперев голову рукой, сидел Зимин. Перед ним стояла жестяная кружка, от которой поднимался пар. Увидев меня, сержант встал — резко, едва не опрокинув лавку.
— Володя, — сказал он негромко, чтобы не разбудить остальных, но в голосе его прозвучало столько всего сразу — и радость, и облегчение, и тревога, что мне стало не по себе. — Живой!
— Зима, — ответил я, и мы обменялись рукопожатием. Ладонь у него была сухая и твёрдая.
Он посмотрел мне за спину, на закрывшуюся дверь, и спросил:
— А Орлов где?
— Олег погиб, — ответил я.
Зимин опустился на лавку. Несколько секунд он просто сидел, глядя в стол, и молчал. Потом провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и сказал глухо:
— Эх, Олежка… Совсем ведь пацан был. Тощий, уши торчат, но смелый. — Сержант помолчал и уточнил: — Когда его?..
— Вчера вечером, — сказал я. — Осколок в печень, истек кровью на моих руках. Я схоронил его в лесу.
— От взвода, как видишь, всего одиннадцать человек осталось, — сказал Зимин, и в его голосе прозвучала суровая солдатская печаль. — От роты — пятьдесят четыре… Капитана Тарасова вчера… тоже убили.
Он замолчал, и я ничего не добавил. Да и что тут добавишь? Мы посидели минуту в тишине, нарушаемой только храпом спящих бойцов, поминая погибших, а потом Зимин тряхнул головой и вернулся в деловой режим:
— Ладно, боец. Давай по порядку. Сначала — сходим к новому командиру. Это бывший комвзвода-два лейтенант Смирнов. Он в соседнем блиндаже, сейчас уже, наверное, проснулся. Представлю тебя, доложишься. А потом вернёмся сюда и посидим, как люди. Автомат здесь оставь.
— Пошли, — согласился я, скидывая на нары «МП–40», и, вслед за ним, пояс с патронташами.
Командирский блиндаж был поменьше нашего — два на три метра. Такая же дощатая дверь, такое же перекрытие в три наката. Но внутри светлее, чем у нас — на столе горела
