Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
— Ты кто такой? — спросил он звонким юношеским голосом.
Я поднял руки, показал пустые ладони.
— Свои. Делегат связи из штаба дивизии. Возвращаюсь с задания.
— Документы есть?
Я достал из нагрудного кармана комсомольский билет и помятое командировочное предписание. Он прочитал внимательно, зачем–то глянул на пустую оборотную сторону бумаги и задумчиво почесал лоб под каской.
— Вроде всё верно. Но я тебя просто так не пропущу. Пойдём к комбату. Он разберётся. Мотоцикл здесь оставь!
— Э, нет! — мотнул я головой. — Не имею права — казенное имущество! Я за него перед самим Михаилом отвечаю!
Красноармеец растерянно оглянулся на своего напарника, но тот только пожал плечами — мол, решай сам. Боец потоптался, обдумывая проблему и, наконец, махнул рукой.
— Толкай его вперед! Я сзади пойду! Не вздумай сбежать!
Я послушно слез с мотоцикла, покатил его по дороге. Красноармеец голосом указывал направление — метров через сорок пришлось свернуть с шоссе — похоже, что дальше оно было заминировано. Медленно и печально, как в старом анекдоте, мы добрались до фланга системы окопов — здесь находилась позиция станкового пулемета, а дальше вел ход сообщения. Сидевшие рядом со своим «Максимом» пулеметчики, дремали вполглаза и чуть не пристрелили нас обоих с перепугу. Да и после опознавания таращились на меня, словно на привидение.
Тут я и оставил мотоцикл. Ход сообщения оказался узким и неглубоким, примерно по пояс и копали его явно второпях — стенки уже осыпались, на дне местами хлюпала грязь. Попадающиеся нам по пути стрелковые ячейки — с низкими брустверами. Это были не те добротные укрепления, в которых я очнулся после переноса сознания. Те строились еще до войны, солидно, прочно и с размахом, с амбразурами, подбрустверными нишами и блиндажами с перекрытием в три наката из толстых брёвен.
Командный пункт комбата прятался неподалеку от центра позиций и представлял собой крохотную землянку, прикрытую двумя слоями досок. Вход занавешивала плащ–палатка. Мой сопровождающий откинул её, нырнул внутрь и через минуту высунулся:
— Заходи.
Внутри было тесно и сумрачно. Об низкий потолок я тут же приложился макушкой. Небольшая карбидная лампа, стоящая на ящике, больше отравляла воздух, чем давала свет. На дощатом настиле у дальней стены сидел мужик лет тридцати, часто–часто моргая, как только что проснувшийся человек. Ворот гимнастёрки и волосы — мокрые, словно он облился водой, чтобы побыстрее прийти в себя. Глаза — усталые и злые одновременно. Оно и понятно — его разбудили в три часа утра, причем из–за явной ерунды, я бы тоже в таких обстоятельствах разозлился.
— Это что за чучело? — мужчина встал, и я увидел на его петлицах одиночные рубиновые «шпалы». — Корнеев, ты же сказал — приехал какой–то штабной!
— Товарищ капитан, — я вытянулся, снова ударившись макушкой о потолок. — Красноармеец Сошников, делегат связи. Возвращаюсь из Кобрина. Следую в штаб дивизии к генералу Недвигину. Вот документы.
Я вручил комбату свой помятый комплект бумаг. Капитан развернул их с брезгливой миной на лице, поднёс к лампе, потом поднял на меня глаза и вдруг прищурился.
— Сошников, говоришь? Владимир Сошников?
— Да, товарищ капитан.
— Постой–ка… — он отложил бумаги, встал, подошёл ближе. — Я тебя помню. Ты же тот самый боец, что шпиона поймал. За неделю до войны, на перекрёстке у складов. Ты заметил, что он как–то не так говорит, доложил. Я как раз дежурным по гарнизону был. Фамилию твою запомнил.
Я молча кивнул. Про этот случай мне рассказывал сержант Зимин.
— К Недвигину, значит, — уже совсем другим тоном — благожелательным, сказал капитан и махнул рукой сопровождающему меня бойцу. — Корнеев, возвращайся на пост! И больше меня сам не дергай — докладывай командиру взвода.
Красноармеец вытянулся по стойке «смирно», долбанулся каской о потолок, смутился, и из–за этого развернулся через правое плечо, смутился еще больше, и неловким движением пропорол штыком плащ–палатку на входе. Покраснев как рак, что было видно даже при таком скудном освещении, Корнеев наконец убыл на свой пост.
Капитан проводил его грустным взглядом, выражавшем всего одну мысль: «Вот видите, с кем приходится работать!»
Повернулся ко мне и спросил с жадным любопытством:
— Ну, что там в Кобрине?
— Кобрин захвачен немцами. Я с боем прорвался.
— Если в Кобрине немцы, то и в Бресте… — растерянно пробормотал капитан.
— Скорее всего — да! — кивнул я. — Сам лично не видел, но один товарищ сказал, что Жабинку немцы взяли еще в первый день.
— Вот, стало быть, как… — пробурчал капитан и поморщился, словно от зубной боли. — Ладно, Сошников, я понимаю, что тебе к комдиву надо. Не задерживаю. Но одного не пущу — тут у нас, в связи со сменой дислокации, неразбериха, еще под пулю угодишь или на мину наскочишь. Дам сопровождающего.
Он высунулся наружу, крикнул:
— Коваленко! Ко мне!
Через полминуты в блиндаж протиснулся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином — ощутимо старый, с поцарапанным воронением кожуха ствола и стертым лаком на деревянном прикладе. Боец был из тех, кто и на войне чтит устав — подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах.
— Вот что, Коваленко, проводи бойца до штаба дивизии. — Капитан кивнул на меня. — А то он только что с задания вернулся, новых мест дислокации не знает, может заплутать. Доставишь в целости — и обратно. Вопросы?
— Нет, товарищ капитан. Разрешите выполнять?
— Выполняй.
Мы вышли из землянки. Из–за горизонта уже выполз край солнца. Воздух был еще прохладный, пах влажной от росы травой. Где–то на западной стороне линии обороны короткими очередями стучал пулемёт — судя по скорострельности — немецкий.
Мы прошли на фланг позиции, провожаемые удивленными взглядами вылезающих из укрытий красноармейцев.
Увидев мой «М–72» Коваленко посмотрел на меня с уважением (до этого демонстрировал вежливую отстраненность — видимо, из–за моего неряшливого внешнего вида).
— Твой агрегат? — спросил сержант, зачем–то пиная колесо коляски.
— Нет, одолжил у хороших знакомых, — ответил я, вынимая трофейный автомат, и вешая его через плечо.
Коваленко при виде вражеского оружия напрягся, но потом махнул рукой и первым забрался в коляску, положив, правда, обе руки на «ППД».
— Рули туда! — скомандовал сопровождающий,
