Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский

— Вот и хорошо. Значит, и не случится.

Потом медленно обвел взглядом столовую.

— Слушайте внимательно. Пока новый работает у меня без халтуры — никто его не трогает. Ни в каюте, ни здесь, ни на палубе. Чужой шкафчик это вам не общий кошелек. Кто этого не понял, будет работать со мной лично. И долго.

Это было сказано спокойно. Без крика. Но все поняли.

Рамон взял кружку и ушел. Чино смотрел в тарелку. Тигре — на меня. Но уже иначе. Без дешевой бравады. Как на человека, за которого на палубе при всех только что вписался боцман.

После обеда меня одного послали в кладовую за банкой солидола и запасной марлинью для крепления брезента на шлюпочном тенте. Вот этого момента я и ждал.

Я зашел в боцманку, прикрыл дверь, быстро подвинул ногой ящик с обрезками линя, вскарабкался на стеллаж, достал нож и отвернул два живых винта на крышке вентиляционного короба. Ржавый третий уже и так держался на честном слове. Щель открылась. Внутри — сухо, темно, пыльно, пахнет железом.

Нормально. Быстро смотался к месту своего временного тайника, достал пояс с деньгами и обернул его на тело, под рубаху. Потом неспешно вернулся обратно в боцманку. Прикрыл за собой дверь и снова заблокировал ее ящиком.

Влез на стеллаж, вытащил из-под рубахи пояс, на секунду задержал его в руках, потом засунул в глубину короба и вернул крышку назад. Не идеально. Но теперь это был уже не временный схрон под шлюпбалкой, а место, куда никто случайно не сунется.

Потом я взял солидол, марлинь, спрыгнул вниз и вышел так спокойно, будто просто копался в хламе по приказу боцмана.

Во второй половине дня судно окончательно взяло свой морской ритм. Берег исчез совсем. Кругом была только тяжелая зеленая вода, белые гребни и выгоревшее небо. Старпом провел нас вдоль палубы, проверяя крепление грузовых стрел и тентов на люках. Рамон гонял людей без лишних слов. Я таскал с Матео банку с густой смазкой и проходил талрепы, скобы и резьбы, которые на соленом ветру быстро брало рыжим налетом.

Под вечер Матео дал мне мятную конфету.

— За работу, — сказал он.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто не будь идиотом дальше.

— Постараюсь.

Он покосился на меня и хмыкнул.

— Не «постараюсь». Делай.

Для Матео это уже была почти дружба.

В каюту я вернулся затемно. Чино лежал на койке и делал вид, что читает. Тигре сидел у иллюминатора. Матео еще где-то ходил по судну.

Когда я вошел, Чино поднял глаза.

— Ну что, Санчо. Теперь ты у нас любимчик боцмана?

Я снял ботинки и сел на койку.

— Нет. Просто я работаю.

— Все работают.

— Ты — нет.

Он дернулся, но промолчал.

Тигре, не оборачиваясь, сказал:

— Сегодня ты правильно стоял в столовой.

— А вчера?

— Вчера я тебя не знал.

— А сегодня?

Он наконец повернулся.

— Сегодня тоже не знаю. Но мне уже стало интересно.

— Это должно меня порадовать?

— А мне на это насрать.

— Учту.

Он кивнул, будто на этом разговор был окончен.

Ночью я лежал на койке и слушал, как судно идет через темную воду. За переборкой гудела машина, в иллюминатор изредка плескало фосфорной пеной, где-то на палубе стукнул незакрепленный крюк, и почти сразу чья-то тяжелая ругань оборвала этот звук — значит, Рамон еще не спал.

Второй день я тоже пережил. Чино понял, что в открытую со мной играть не стоит. Тигре перестал считать меня пустым местом. Матео начал разговаривать. Боцман ясно дал понять всей палубе, что, пока я работаю под ним, меня лучше не трогать. А деньги лежали уже не в сумке и не на теле, а в железной мертвой кишке старого вентиляционного короба, где их не должны были найти ни по глупости, ни по случайности.

Судно шло к Кубе. А я впервые за долгое время почувствовал, что не просто двигаюсь в пространстве, а что возвращаюсь домой.

Глава 3

Вечер в ресторане уже почти выдохся. Основной зал шумел где-то далеко, за несколькими дверьми, приглушенно, будто это происходило в другом здании, а не на первом этаже. В кабинете Вахтанга Отаевича было тихо. На длинном столе под зеленоватым абажуром стояла бутылка «Боржоми», большое блюдо с виноградом, персиками и крупными грушами, пепельница из темного стекла и раскрытая папка с какими-то бумагами. Сам Вахо, развалившись в мягком кресле, сидел во главе стола и лениво чистил маленьким ножичком персик, аккуратно снимая мохнатую кожицу длинной спиралью.

В дверь коротко постучали.

— Заходи, Саша, — не поднимая головы, сказал он. — Чего ты мне там воздух портишь под дверью.

Фрол вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и остановился у стола.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, если ты пришел не с плохими новостями. — Вахо, наконец, поднял глаза на вошедшего. — Садись. Минералки будешь? Или, чего покрепче?

— Нет, спасибо. Я ненадолго.

— Ну, раз не надолго, значит, точно не просто так пришел, — вздохнул Вахо и кивнул на стул сбоку. — Рассказывай.

Фрол сел не сразу. Несколько секунд постоял, будто еще раз прокручивая разговор у себя в голове, потом все же опустился на стул.

— Есть одна вещь по Ивану. Думаю, вам лучше знать ее сейчас.

Вахо перестал чистить персик. Не насторожился открыто, но взгляд у него сразу собрался.

— А что с Ваней?

— Ничего плохого. Но есть непонятные для меня вещи. Ваня — мой старый боевой товарищ, и моя кандидатура, я отвечаю за него…

— Ну так не крути хвостом, Саша. Не девка на выданье. Говори прямо.

Фрол кивнул.

— Наш человек, который живет рядом с матерью Юры Костылева, несколько раз видел Ивана у ее дома. И он не мимо проходил. Подъезжал, заносил продукты, сидел у нее по часу, иногда больше. Делал это тихо. Без шофера, без ребят, сам.

Вахо молча посмотрел на него, потом положил ножичек рядом с тарелкой.

— И давно?

— Уже какое-то время. Я не говорил, сначала хотел сам понять в чем дело.

— Хм.

Вахо откинулся на спинку кресла, потер большим пальцем нижнюю губу и задумчиво уставился в стол.

— Интересно, — наконец сказал он. — Наш Ваня, выходит, не только Москвой дышит.

— Именно.

— А просто так он бы чужой матери сумки таскать не стал, — медленно произнес Вахо. — Не из той он породы. Жалостливости в нем ровно столько, сколько надо. Не больше.

Фрол промолчал. Вахо кинул взгляд на бутылку, налил себе минералки, сделал глоток и поставил стакан обратно.

— И это мне сейчас совсем не нравится, — сказал он