Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский
Вода стала другой. Не портовой, коричнево-масляной с плавающим всюду мусором, а темно-зеленой, с длинной утренней зыбью. Нос судна тяжело вспарывал волну, на форштевне белела пена, ветер уже нес соль, а не тухлую береговую гниль. В первый раз с момента подъема на борт я почувствовал не корабль, а именно море.
И в этот момент особенно ясно понял: назад дороги нет.
— Санчо!
Я обернулся. Рамон стоял у боцманской кладовой с кружкой черного кофе в руке и смотрел на меня как на инструмент, который нужно к чему-нибудь приспособить.
— Здесь.
Я подошел.
Сегодня он был в выцветшей на солнце когда-то синей футболке, старых шортах и тяжелых башмаках. На поясе у него висел нож в потертых ножнах, в зубах торчала не прикуренная сигарета.
— Сегодня работаем на море, не на берег, — внушительно сказал он. — Это в порту все можно бросить и потом вернуться. В море, если что-то не закрепил, то оно тебя само потом найдет и убьет. Мою мысль понял?
— Понял.
— Хорошо. Пойдешь с Матео. Обойдете палубу, проверите все, что осталось не прибрано после отхода. Шкентели, запасные концы, кандейки (бочки) с грунтом, парусину, трап. Все, что может поехать, перевернуться или сломать кому-нибудь ноги. Потом в боцманке сколаете выброски и старые стропы. Посмотрим, умеешь ли ты не только ржавчину киркой долбить.
Он сделал глоток из кружки и ткнул подбородком в сторону кормы.
— И еще. На ходу не бегают. На трапах держатся рукой. На мокром железе не геройствуют. Я не хочу в первый рейс собирать тебя с палубы по кускам.
— Ясно.
Рамон хмыкнул.
— Уже лучше. Иди.
Матео ждал меня у кормового роульса с бухтой старого линя на плече.
— Бери конец, — сказал он. — И глаза открой. На море главное не сила. Главное — не быть дураком.
Мы начали обход. Сначала прошли корму. Проверили, как скойланы (уложены) швартовы, не ползут ли витки, не осталась ли где открытая коушина, не гуляет ли палубный ящик. Потом двинулись вдоль борта. Подобрали две забытых стальных такелажных скобы, прибрали багор, перетянули брезент на запасной бухте троса, который кто-то бросил типа — «и так сойдет».
Матео почти не разговаривал, но работал быстро и правильно. Я молча делал свое, и это его, похоже, устраивало. У шлюпочной палубы он велел мне проверить крепление складного трапа и цепь страховки. Я проверил, потом сам заметил, что штырь на такелажной скобе не зашплинтован и при хорошей качке трап могло повести. Исправил.
Матео посмотрел.
— Моряк?
— Так, рядом ходил. — пожимаю плечами.
— Врешь.
— Бывает. — соглашаюсь с ним.
Он усмехнулся в усы.
— Ладно. Не мое дело.
Это уже был шаг вперед. Вчера он просто терпел мое присутствие. Сегодня уже начал разговаривать. Потом мы зашли в боцманскую кладовую. Вот там и было настоящее нутро старого корыта. Запах каната, дегтя, мокрой парусины, старой краски, машинного масла и соленого дерева. На крюках висели бухты линей и бросательных концов (выбросок), на полках лежали скобы, коуши, вертлюги, шеклы, банки с тавотом, кисти, пакля, ведра, запасные блоки. В углу — старые сизалевые концы, уже почти не годные, но еще не списанные окончательно. Над головой шел ржавый вентиляционный короб, который когда-то, видимо, работал, а теперь был заглушен мертвой жестяной крышкой.
Я отметил его сразу. Короб уходил в переборку над стеллажом со старой парусиной. К крышке вели четыре винта: два живых, один ржавый, один сорванный. Место сухое, темное и никому не нужное. В такую дыру не полезут ни крыса из каюты, ни случайный матрос. Только боцман, если ему взбредет в голову перебирать весь старый хлам. А боцман был не из тех, кто полезет в старые железки без причины.
Вот это уже было похоже на настоящий тайник. Пока я думал, Матео кинул мне охапку старых выбросок.
— Перебери. Гнилое отдельно. Живое перемотай и положи к новым. Не на выставку. Чтоб можно было сразу бросить в руку.
— Понял.
Я сел на палубу кладовой и занялся линями. Руки работали, голова считала. Как подлезть к коробу, не светясь? Не сейчас. Позже. Когда Рамон пошлет меня одного за кистью или за банкой грунта. Торопиться в таких вещах только все испортить.
К полудню море разгулялось сильнее. Не шторм, конечно, но уже ощутимо. По палубе пошла длинная боковая качка, старое железо застонало низко и почти жалобно, а в каюте за столом наверняка уже начали ездить кружки, если кто их не убрал.
Мы закончили в кладовой и пошли обедать. В столовой было тесно, душно и шумно. Кок — толстый перуанец с красными глазами — налил всем какой-то густой бобовый суп, бросил по куску жесткого мяса и черного хлеба. Команда жрала молча или переговаривалась коротко, без береговой болтовни.
Чино уже сидел там. Увидев меня, он сразу оскалился:
— Ну что, Санчо, боцман тебе уже выдал юбку и фартук?
— Нет. Только тебе, — ответил я и сел с краю.
Несколько человек хмыкнули.
Чино щелкнул языком.
— Осторожнее. На корабле люди за плохие слова иногда падают за борт.
— А за крысятничество — им ломают руки, — сказал я, не поднимая глаз от тарелки.
Столовая на секунду затихла.
Все все поняли.
Чино понял тоже. Улыбка у него осталась, но глаза сузились.
Тигре, сидевший напротив, медленно вытер рот хлебом и сказал:
— Если обвиняешь — говори прямо.
— Я уже сказал.
— Мне?
— Кому надо — тому и сказал.
Он поднялся.
Не быстро. Не с картинной угрозой. Просто встал из-за стола и навис надо мной. Люди вокруг сразу перестали есть. Я тоже поднялся. Тигре был тяжелее меня килограммов на двадцать и шире в кости, но смотрел я на него спокойно. Не потому что хотел драки. Она то, как раз, мне без надобности. А потому, что в таких местах отвести глаза — значит потом жить хуже.
— Еще раз, — сказал он тихо. — Ты что-то потерял, Санчо?
— Нет.
— Тогда почему ты свою вонючую пасть открываешь?
— Потому, что не люблю чужие лапы в своих вещах.
Чино уже тоже встал, ухмыляясь из-за его плеча.
Вот тут и вошел Рамон.
Он вошел без шума, с кружкой кофе в руке, и сразу все понял. Даже спрашивать не стал.
Поставил кружку на стол и подошел вплотную к Тигре.
— Сядь.
Тигре не шелохнулся.
Тогда Рамон сказал уже тише:
— Я второй раз не повторяю.
Тигре сел.
Рамон перевел взгляд на Чино.
— И ты тоже.
Чино сел мгновенно.
Боцман посмотрел на меня.
— Что случилось?
— Ничего, — сказал я.
Он
