Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион
Мы счастливы знать, что ты не пострадал и тебе не пришлось пережить ужасы, которые выпали на нашу долю. Жизнь избавила тебя от этого, тебе помог Бог, и у тебя все сложилось так, как ты планировал. Ты представить себе не можешь, как мы гордимся тобой и тем, что ты сумел создать свое будущее и организовать свою жизнь в чужой стране без чьей-либо помощи и содействия.
Я хочу описать тебе все, что произошло с нами с тех пор, как мы расстались. Это будет нелегко, но я постараюсь. Когда началась война, у нас были свои тревоги и дурные предчувствия, но мы не очень-то боялись, знали, что мы молоды, и надеялись, что Бог нас не оставит.
Лаци призвали в армию в сентябре 1940 года. Он три месяца служил в Трансильвании, а я во время его отсутствия вела дела. Для меня это не составляло большого труда, потому что я уже освоила все рутинные действия и до некоторой степени вникала в бизнес, так как постоянно находилась в магазине. В декабре Лаци демобилизовался из армии, и все пошло своим чередом. Однако к тому времени антиеврейские настроения начали приобретать серьезные очертания, один за другим стали выходить строгие указы. В августе 1941 года, несмотря на все наши ходатайства и борьбу, нас лишили права заниматься оптовыми продажами текстиля. Все наши запасы изъяли. Они завладели ими и передали христианским оптовикам по ценам гораздо ниже реальной стоимости. Вряд ли я смогу описать, какие серьезные финансовые потери мы понесли. Это была первая звонкая пощечина, и она досталась нам лишь потому, что мы евреи. Это означало, что с текстилем для нас все кончено. У нас оставались тесьма, драпировки и ковры. Ими мы пока еще могли торговать, поскольку этого правила не касались. Можешь себе представить, как трудно было Лаци так быстро перестроить весь бизнес. Но он не был бы Ласло Шомодьи, если бы испугался. Он работал больше, чем когда-либо, и бизнес расширился. Как будто Бог решил позаботиться о нас заранее, чтобы нам было на что жить в течение следующих четырех-пяти лет. Но не буду предвосхищать события. Все, что было хорошего в моей жизни, закончилось. Дорогой мой, я была очень счастлива: дети прекрасно росли и развивались, Лаци успешно работал, у нас был прекрасный дом, и отец гордился нами, потому что мы так славно живем. Разве бывает большее счастье? Не бывает ведь, верно? У меня было все. И я всегда молила Бога не лишать меня этой прекрасной счастливой жизни.
Его снова призвали, и 26 ноября его повели на верную смерть. Мы уже тогда прекрасно понимали, что тот, кого заберут, оттуда не вернется. Это не было секретом. Очевидно, что цель заключалась в истреблении евреев. Моя голгофа началась, когда я в последний раз увидела его в вагоне, когда его увозили. Это было ужасно. Я не могу описать, как сильно я страдала вначале. Но, несмотря ни на что, во мне теплилась надежда. Он был сильным и торжественно обещал мне, что вернется, даже если ему придется пересечь Китай. Эти его слова до сих пор звучат в моей голове.
После этого моей единственной радостью стала работа, не считая, конечно, детей. Я с головой ушла в бизнес и стремилась доказать, что могу стоять на своем. Я хотела доказать, что достойна Лаци, чтобы он мог мной гордиться, когда, с Божьей помощью, вернется домой. Я очень много работала, и все шло, как если бы он был рядом. Отец мной гордился. А люди не переставали удивляться, как мне удается управлять таким большим и серьезным предприятием. В то время наш бизнес все еще оставался большим и серьезным. Конечно, мне это давалось вовсе не так легко, как казалось людям: у меня не было ни помощи, ни поддержки. Дорогой мой, пожалуйста, восприми это именно так, как я пишу: у меня не было ни помощи, ни поддержки. Рядом со мной не было никого, кто мог бы дать мне совет.
В 1943 году фронт полностью развалился и я начала сильно беспокоиться за Лаци, потому что с января не получала от него никаких вестей. Тогда я отправила тебе телеграмму с просьбой попытаться навести о нем справки, но уже тогда я чувствовала, что он, возможно, попал в плен.
Вот так, в тревогах и печали, прошел 1943 год. Увы, последующие годы показали, что это еще были не тревоги. Никогда бы не поверила, что у меня могут быть более глубокие страдания и страхи, чем из-за того, что рядом со мной нет Лаци! Но именно так и произошло. Насколько тебе известно, 19 марта 1944 года на нашу территорию вторглись немцы, и это ознаменовало конец спокойной и безопасной жизни. От нашей личной свободы не осталось и следа. Дорогой, я никогда не смогу описать тебе, а ты никогда не поймешь (слава Богу!), что значит жить под немецкой гегемонией. Только тот, кто это пережил, в состоянии оценить тот страх и те страдания. А человек со стороны, даже наслышавшийся обо всем этом, не сможет составить себе представление о ситуации. Тут-то и начались настоящие страдания: каждый день вводились новые постановления, которые постепенно лишали нас всего нашего имущества. Все началось с того, что в апреле прошлого года нам пришлось закрыть помещение и оставить весь товар в том виде, в каком он был. Представь, как болезненно я все это восприняла. Результаты упорного труда оказались уничтожены и превращены в ничто.
Больше всего мне не хватало самой работы. Было ужасно вставать по утрам и не идти на работу, а сидеть дома взаперти, поскольку за указом о ношении желтой звезды последовал и другой указ, ограничивающий выход на улицу. Отныне ходить по городу разрешалось только с 11 утра до 2 часов дня. Даже мои дети вынуждены были носить звезду, потому что им уже исполнилось шесть лет. За этим последовали предписания, касающиеся квартир. Определенные дома выделили как «еврейские жилища», и сами здания тоже пометили звездой. Дом 12 по улице Фалька Микши, где мы в то время жили, стал одним из таких домов-звезд. Поскольку у меня была четырехкомнатная квартира, мне пришлось принять еще три семьи; в каждой комнате обитало по десять-двенадцать человек. Это было жутко. Возможно, это была самая мягкая из пыток, но тогда
