Далёкие, близкие - Андрей Седых

в апреле 41 года, Милюковы переехали в Экс ле Бэн, в тот самый отель, в котором они останавливались до войны, когда приезжали на курорт лечиться.

’’Моя комната, писал П. Н. вскоре после приезда А. А. Полякову, — большая, светлая, с балконом, с которого, за задворками, видна верхушка гор по ту сторону озера, так что воздуха не меньше чем на бульваре де-з-Арсо. Я даже не ожидал такой благодати. Для книг — полки садового трельяжа, и я разложил на них весь свой запас. Теперь устроился и с радио, так что вечером уже нашел и английское радио. Утешения, конечно, теперь мало... Среди дня жарко; я выхожу без пальто, а сплю с приоткрытым балконом. Комнатный запах меня преследует и тут, но он лучшего рода, чем в пансионе в Монпелье, и мы его выдержим”.

Продовольственное положение во Франции в это время быстро ухудшалось, но и в этом отношении в Экс ле Бэн было немного лучше. Милюков побывал у врача, тот нашел его состояние удовлетворительным, но посоветовал усилить дозу дигиталиса. Была сердечная слабость и слишком высокое кровяное давление. В общем, переездом своим из Монпелье в Экс он остался доволен и, не теряя времени, приступил к большой научной работе, которую заказал ему из С. Ш. Фонд Карнеги.

При отсутствии нормальных источников, информацию приходилось черпать из писем. Павел Николаевич вел громадную переписку с друзьями и со всеми сотрудниками, оказавшимися в Монпелье, в Ницце и с теми, кто вернулся в Париж. Переписывался с Е. Д. Кусковой, которая настойчиво приглашала его переехать в Женеву, и с теми, кто звали в С. Штаты. В Америку ехать он не собирался и от этой поездки всех нас отговаривал, — считал, что события в Европе развертываются быстро и можно будет возобновить газету.

Так думал он летом 1940 года, когда вишийский режим еще не проявил своего настоящего лица. А. А. Полякову он писал:

”Из вашего письма вижу, к своему удивлению, что мне приписывалось авторство плана переезда в Америку. Я с самого начала считал его несбыточным. Но меня удивляет также Ваш пессимизм и скептицизм по отношению к вопросу о возобновлении газеты. Я внимательно читаю здешние газеты, вижу их перекраску, перемену тона и содержания статей одних и тех же сотрудников; но вижу, во-первых, исключения, а, во-вторых, изменение тона тех же подчинившихся газет — очевидно под влиянием общего настроения. Присмотритесь к этим газетам: они очень занимательны. Может быть, здесь это виднее: поговорим при встрече.

Конечно, ”П. Н.” придется вспомнить русскую революционную журналистику; придется и несколько перестроиться; но тут есть и полезная сторона: очень уж мы разъехались в последнее время. Верно то, что со всем этим придется повременить. Но, наблюдая ход событий, я прихожу к заключению, что не так уж долго”.

Несмотря на свой оптимизм, Милюков скоро переменил мнение и решил, что при создавшейся политической обстановке и при цензуре вишийского режима возобновлять газету не имеет смысла. Но в конечном поражении Германии он никогда не сомневался, — весь вопрос был только в ’’сроках”. Поначалу Милюков верил в победу быструю. Но через три дня после нападения Германии на Советскую Россию и при первых известиях об отступлении красной армии на всем фронте он писал:

’’Что говорить о событиях! Дело развертывается широко и всерьез, — и вспоминается старое изречение Алексея Толстого (не ручаюсь за точность): ”От Балтийского до Каспийского, от Урала до Амура — велика Федора — да дура!”

Что будет? Нас этот сюрприз совершенно перевернул, и целые сутки я не мог прийти в себя... Остальные пенсионеры боятся слово вымолвить и ходят около меня, не то как около зачумленного, не то как смертельно больного. Радио мое не выручает, а обращение к моему пророческий дару только злит. Все возможно, все - решительно.

Из другого письма:

”С ’’оптимизма”, конечно, приходится сделать скидку, не меняя, однако, его существа. Рамки картины так развернулись, что в нее, кроме центральных фигур, приходится поместить и разные побочные обстоятельства. Но краски те же”.

Федора оказалась не такой уж ’’дурой” и при первых известиях о победах на восточном фронте, Милюков, в котором российский патриотизм всегда стоял превыше всего, воспрянул духом. В каждом письме к своим сотрудникам он призывал к бодрости и терпению. Окончательной победы над нацистской Германией П. Н. Милюков не дождался, но он ее предсказывал, верил в нее и видел ее начало.

Призывы к терпению, лейт-мотив его писем ’’подождем — увидим” не всегда достигали цели. Материальные условия жизни в свободной зоне Франции непрерывно ухудшались. Сотрудники газеты, оставшиеся без работы и рассеянные по разным городам, несколько раз получали от издательства небольшие субсидии, но основного вопроса это не решало. Те, кому удалось получить визы, ехали в С. Штаты. Кадры газеты таяли, и стало ясно, что если издание ее быстро не возобновится, ’’Последние Новости” погибнут навсегда. К тому же, среди десятков тысяч русских эмигрантов, оказавшихся в свободной зоне, потребность в своей газете была необычайно велика. И я написал Павлу Николаевичу письмо в этом духе. Мне казалось, что газету, даже на эзоповском языке, возобновить можно и должно — иначе она вообще никогда не возобновится. П. Н. Милюков к этому времени уже переменил свою точку зрения. Вот, что он писал мне 14 января 41 года:

”Мы оба благодарим Вас за память и за поздравление к Новому Году, о котором, конечно, можно думать различно, но я, в частности, представляю его себе отнюдь не в мрачных тонах. Мой старый оптимизм, о котором друзья отзывались прежде с некоторой опаской и с сомнением, теперь не только не вызывает возражений, но кое-кто уже пошел много дальше меня в этом направлении.

Вы не хотите ’’сидеть сложа руки” и Ваши надежды возлагаете на Америку. Я думаю, что у Вас, — одного из немногих, есть шансы устроиться по части журналистики в Америке, но только не русской, а американской. Если Вы можете совершить такое превращение, исполать Вам: поезжайте. Если не можете, то окажетесь в сонме тех русских ’’американцев”, которые уже там, а устроиться никак не могут.

Главное содержание Вашего письма — жестокая критика нашего правления по поводу нежелания возобновить ”П. Н.”. Позвольте мне взять роль защитника. Даже Н. К.[26] не одними ’’хозяйственными” расчетами мотивировал свою осторожность. Если бы, действительно, возобновление ”П. Н.” было возможно, он, конечно, склонился бы на мою сторону. Но — первое возражение Вам: какие это будут ”П. Н.”?