Далёкие, близкие - Андрей Седых
В редакции я был самым молодым по возрасту сотрудником и, естественно, испытывал перед Милюковым чувство восторженного преклонения. Должен сказать, что и Павел Николаевич относился ко мне исключительно благожелательно. В 1924 году, сейчас же по окончании мною Школы Политических Наук, Милюков назначил меня парламентским корреспондентом газеты. Пост этот был ответственный, — политической информации и парламентским прениям в ’’Последних Новостях” уделяли место неограниченное, — отчет о бурном заседании Палаты занимал иногда всю первую страницу. Не всем это назначение пришлось по вкусу.
Через год или два в истории ’’Последних Новостей” состоялось единственное редакционное совещание, к участию в котором П. Н. Милюков привлек всех сотрудников газеты. Не помню теперь, с какой именно целью совещание было созвано. Павел Николаевич сказал вступительное слово и предложил желающим высказать свои критические замечания.
Первым выступил старый социалист, писавший в газете желчные статьи на политические темы. С места в карьер он заявил, что все было бы хорошо, если бы парламентские отчеты составлялись менее пристрастно.
— Наш парламентский референт приводит речи Леона Блюма в весьма сокращенном и урезанном виде. Но когда говорит Тардье, — тогда не стесняется ни размером отчета, ни лестными для оратора ремарками. Седых может не любить Леона Блюма, но проявлять свои личные чувства в отчетах не следовало бы!
Атака была прямая и довольно неожиданная. Милюков очень твердо и спокойно ответил недовольному публицисту:
— Это уж я беру на свою ответственность. Мы, все-таки, газета не социалистическая, — и наши друзья с левого фланга это временами забывают. Должен добавить, что отчеты Седых соответствуют политической линии газеты и редакцию удовлетворяют.
В воспоминаниях очень трудно избежать ’’ненавистного я”, — на то это и воспоминания... Приведенный эпизод очень характерен для Милюкова. Но умел он не только жаловать, но и казнить. Был случай другого порядка, когда Павел Николаевич не на шутку на меня рассердился.
В эмиграции в эти годы процветал Ив. Наживин, автор довольно бездарных романов, в которых, он, заодно, сводил и личные счеты. Наживина я никогда в жизни не встречал, жил он, если не ошибаюсь, в Брюсселе, но почему-то, вместе с некоторыми другими сотрудниками газеты, избрал меня своей мишенью. Широко использовал мою фамилию в романе ’’Неглубокоуважаемые”, а затем начал писать письма в редакцию. Письма эти летели в корзину, но он упорно писал их, обливая меня грязью. И, в один прекрасный день я не выдержал, взял открытку и написал на ней:
— Неглубокоуважаемый Андрей Седых посылает Вас, г. Наживин...
Далее следовали три весьма непечатных слова и подпись.
Через несколько дней Милюков вызвал меня в кабинет. Я никогда не видел его таким возмущенным. Строго и внимательно он посмотрел на меня через свои профессорские очки в тонкой металлической оправе и спросил:
— Это вы написали открытку Наживину?
Злополучная открытка лежала перед ним на столе. Я объяснил, напомнил ему о романе Наживина, о бесконечных его выпадах, переходящих все границы приличия...
— Поведение Наживина мне совершенно безразлично, — сказал П. Н. — Но за вас я несу моральную ответственность. Наживин прислал мне жалобу не как редактору ’’Последних Новостей”, а как председателю Союза Писателей и Журналистов. Наживин человек такого порядка, что жалобу его можно оставить без внимания. Но, по правде говоря, подобного безобразия от вас я не ожидал.
Лицо Милюкова было багровым, но и мое стало заливаться краской.
Как раз незадолго до этого Павел Николаевич подарил мне свою фотографию с тронувшей меня надписью: ’’Андрею Седых от одного из его духовных отцов” ...хорош оказался ’’духовный сын”! Внезапно тон Павла Николаевича смягчился:
— Вы очень молоды и можете брать с меня пример. Верьте, к таким способам полемики никогда прибегать не следует. Открытка возвращается отправителю, — можете ее уничтожить.
Он внимательно посмотрел на меня, убедился, что мне стыдно и, слегка улыбнувшись, сказал:
— Ну ладно. У вас там в редакционной комнате кажется все так выражаются.
В ночь на 14 июня 1940 года Р. Словцов и Н. П. Вакар выпустили последний номер милюковской газеты и ушли из типографии домой по очень тихим, насторожившимся улицам Парижа. Город был пустой: население его оставило. Немцев ждали только через день или два, но к вечеру 14 июня они были уже в Париже. Р. Словцов решил остаться; Н. Вакар в полдень успел сесть на велосипед и укатил к семье, в город По.
Предполагалось, что французское командование остановит наступление немцев где-то на линии Тура и что мы сможем возобновить газету в Пуатье. Мне было поручено подыскать помещение для редакции.
В Пуатье царил хаос, но где-то неподалеку от вокзала я нашел две свободные комнаты, снял их и ушел ночевать в другое место. Мне не понравилась близость железнодорожных путей, забитых составами и самолеты, которые все время кружились над вокзалом. На утро я вернулся, но редакционного помещения уже не было. На месте его лежала груда развалин. Ночью был воздушный рейд, немецкие самолеты сбросили над вокзалом бомбы и весь район был разрушен.
В тот же день я выехал в Бордо, встретил там Б. С. Мирского и от него узнал, что П. Н. Милюков находится в Виши. После заключения перемирия Виши превратилось в столицу петэновской Франции, оставаться там было неудобно, и Милюковы переехали в Монпелье, где собралась часть редакции и административного аппарата газеты: А. А. Поляков, Дон Аминадо, директор Н. К. Волков, администратор В. А. Могилевский и др. Довольно часто стал приезжать из Парижа кап. А. Лукин, открыто начавший сотрудничать с немцами и пытавшийся завербовать себе помощников в среде бывших коллег. За исключением одного единственного случая успеха он не имел. Устроиться в переполненном Монпелье было трудно, и П. Н. Милюков начал переписку с Я. Б. Полонским и со мной относительно возможности его переезда в Ниццу. Я не советовал, — в Ницце мы уже недоедали и стояла страшная летняя жара. В конце концов,
