Далёкие, близкие - Андрей Седых

Вы, конечно, следите и следили за здешней печатью, видите перекраску, понимаете, что приходится защищать, и не можете отрицать, что ”П. Н.” не могли и не могут возродиться в прежнем виде. Я тогда уменьшил требования, думал использовать информацию для осторожного проведения нашей идеологии, наконец, согласился сделать пробу, на которую с очень окрыленным настроением шел Зелюк. Что же вышло? Если Зелюк Вам в Ницце говорил то же, что нам здесь, то Вы знаете, что проба наткнулась на очень элементарные возражения и Зелюк прекратил переговоры, когда было поставлено известное расистское требование. После этого было ясно, что не только ”П. Н.”, но и вообще какая-либо русская газета сейчас не возможна. Я было рассчитывал на Париж, но Вы знаете, что там делается. С этих пор нашей целью было сохранить, по крайней мере, часть средств до лучшей поры, когда на самом деле положение будет более благоприятным. По Вашему мнению такое положение уже настало — и Вы ссылаетесь на какие-то личные информации. Вашими устами да мед пить! Но мы этих признаков перемены не знаем. Вы их сообщить не можете и общее положение, при всех симптомах, на которые Вы намекаете, так напряженно, что вместо улучшения, можно ждать даже перемены к худшему. Итак, ни в прошлом, ни в настоящем. Вы защитить своего обвинительного акта не сможете. Вашего покорного слугу могут обвинить ведь не только в том, что он не открыл газету, но и в том, что он навсегда погубил репутацию газеты ее открытием!.. Эти возражения мы уже слышали — и тоже в большом количестве. Почему они для Вас ’’неубедительны” и как Вы хотите соперничать с Деспотули, для меня не ясно.

Знаете ли Вы, что сам Грузенберг распорядился, чтобы на его могиле не было никаких оказательств. Он, очевидно, понимал, что при сложившемся положении эти оказательства вышли бы куда беднее, чем это нужно на могиле Грузенберга. Не знаю, что в этом отношении могли бы сделать ”П. Н.” того типа, какой Вам рисуется (начиная даже с объявления о смерти).

Я, таким образом, совершенно отрицаю, что была сделана ’’ошибка”, не принимаю субъективных укоров, которые нам направляют, и менее всего боюсь ’’суда истории”, который Вас пугает. Меня несколько успокаивает то, что Вы и сами не собираетесь еще ’’писать некролог нашей газете”. Но чтобы прекратился наш анабиоз, нужно сохранить финансы — и к этому на ряду с продолжением помощи сотрудникам до известного предела, определяемого первой задачей, направлены теперь общие наши усилия. Я знаю, что кое-кто нас пугает и по этому поводу: Вы, кажется, и сами присоединяетесь к иному, ’’вынужденному” решению. Но размеры ’’ящика” во всяком случае ограничены, и радикального решения он дать не может.

А о новой ’’попытке, которая может увенчаться успехом” было бы всего целесообразнее сообщить Зелюку. С его богатым воображением он, может быть, вернулся бы на покинутую позицию. И мы скоро увидали бы, правы ли Вы в своих утверждениях о новых возможностях.

Не сердитесь на меня за мои критические замечания. Вы сами их вызвали. Из Ниццы до нас доходят не одни только радужные вести. И ’’тихий город” Монпелье мне пока кажется более предпочтительным.

Примите и наши запоздалые приветствия Вам обоим. Я думаю, наши пожелания на Новый Год вполне совпадают.

Ваш П. Милюков”

По поводу возобновления газеты у нас была длительная переписка. Теперь, задним числом, ясно, что Милюков был прав, — мы не могли бы дать даже честной информации; но случилось то, чего можно было опасаться, — газетный аппарат распался и восстановить его никогда не удалось. В 41 году все это не было очевидно. Несколько раз я приезжал в Виши, говорил с людьми влиятельными и мне казалось, что в какой-то, даже уродливой форме, ’’Последние Новости” могут выходить.

Чем же все это кончилось? После войны (Милюкова уже не было в живых), группа бывших сотрудников газеты, настроенная про-советски, начала выпускать ’’Русские Новости”. От милюковской газеты в этих ’’Русских Новостях” был только украден шрифт заголовка, да попытка использовать престиж покойного Павла Николаевича, который, конечно, с презрением отверг бы газетку, покорно выполняющую московские задания. Несколько человек, введенных в заблуждение А. Ф. Ступницким, прекратили свое сотрудничество после первых же номеров. Другие умерли. В 1962 году газета эта продолжала выходить, — неизвестно для кого, но из старой редакции в ней сотрудничали только два человека — Е. С. Хохлов и еще один, имевший, очевидно, серьезные основания никогда не подписывать свое имя под статьями и информацией. В конце концов газета, за неимением читателей, прекратила свое бесславное существование.

Павел Николаевич прожил восемьдесят четыре года. В суровую зиму 41-42 гг., спасаясь от холода и голода, он переехал в том же Экс лэ Бэн в лучший Отель Интернасиональ, в котором топили и как-то умудрялись кормить. В отеле этом жил с женой Дон Аминадо.

’’Здесь Аминадо с супругой, — писал в Нью Йорк Милюков, — и ведет себя под француза. Делаем друг другу визиты: он в нижнем этаже, мы в верхнем. Обсуждаем, по секрету, политику и редакционные воспоминания. Конечно, без объективности”.

Дон Аминадо рассказал позже в своей книге ’’Поезд на третьем пути” об этих последних встречах:

— Закат его был высокий, ясный, олимпийский. Милюков и болел, и умирал, как тургеневский Базаров, любимый его герой. Никогда не жаловался, ни о чем не просил, никого не затруднял, не тревожил.

Кроме Дон Аминадо и ’’еще нескольких полуоседлых из преследуемого племени”, — выражение из письма Милюкова — Павел Николаевич в Эксе почти ни с кем не встречался. Из-за полной изоляции в глухой провинции переписка приняла для него исключительное значение. Узнав, что на пути в С. Штаты мы попали в лагерь в Казабланке, П. Н. огорчился и писал А. А. Полякову: ’’Печально начало путешествия Седых. Его окольный путь, конечно, полон сюрпризов, и жаль, что он на него решился из-за своего нетерпения. А его еще ждет путешествие в трюме и неизвестность, как встретит его Америка! Есть от чего прийти в уныние. Но он человек жилистый и как-нибудь вынесет, а как его жена, уж не знаю”. Огорчался, что другой сотрудник газеты, уже успевший добраться до Нью Йорка, устроился на спичечной фабрике Бахметева, — Павлу Николаевичу не могло тогда прийти в голову, что сотрудник этот очень скоро будет приглашен профессором в один из знаменитых американских университетов; волновался он за Осоргина, от которого стали приходить непривычно-мрачные по настроению письма, за Е. Д. Кускову, перенесшую тяжелую