Далёкие, близкие - Андрей Седых
— Многоуважаемый Николай Павлович...
Но эта ошибка потонула в смехе и аплодисментах друзей Милюкова.
Вопреки утверждениям самого Милюкова, друзья его всегда чувствовали, что политика и журналистика в какой-то мере помешали ему выполнить ту громадную научную работу, к которой он был подготовлен и к которой стремился всю свою жизнь. Для работы этой не оставалось времени.
Вдумчивый и проницательный исследователь петровской эпохи, автор капитального ’’Государственного хозяйства России в первой четверти века” и ’’Очерков по истории Русской Культуры”, Милюков уже в молодости занял выдающееся место в русской исторической науке. Достаточно сказать, что один сухой библиографический перечень научных трудов П. Н. Милюкова, составленный Б. Евреиновым в 1930 году, занял 38 печатных страниц. Но и после 30 года, несмотря на перегруженность газетой, общественной и политической работой, он значительно удлинил свой научный ’’послужной список”.
Как-то вышло, что побывав на множестве докладов и речей Милюкова, я никогда не слышал его в качестве лектора-историка. Но в 1926 году, задумав написать для моей книги ’’Старый Париж” очерк о пребывании Петра Великого во Франции, я обратился за какой-то справкой к Милюкову. Было это в редакции. Павел Николаевич выслушал мой вопрос, как-то сразу оживился и начал говорить о Петре. Сначала в рамках моего вопроса, а затем увлекся и прочел мне настоящую лекцию. Рассказывал он так, как говорил бы о Петре его учитель В. О. Ключевский, и царь вдруг стал для меня понятным, живым и близким... Слушать Милюкова всегда было наслаждением. Был он оратором англо-саксонского типа: говорил спокойно, избегал всяческого пафоса, цветистых образов, красивых фраз, почти не жестикулировал, не пользовался голосовыми модуляциями. Был у него один, очень характерный жест, — он слегка выдвигал вперед правую руку, словно что-то выкладывал перед слушателем на кафедре, и это помогало воспринять его слова. Форма всегда подчинялась содержанию речи; для Милюкова вообще важна была не форма, а основная мысль. И, вместе с тем, как-то естественно получалось, что и с точки зрения стилистической выступления Милюкова всегда бывали блестящими. Он говорил на прекрасном, очень точном московском языке. Стенограмму его речи можно было печатать без правки. Я знал ораторов ’’Божьей милостью”, гремевших в свое время на всю Россию, и никогда не мог понять секрета их успеха. Керенский, например, начав фразу никак не мог ее закончить. Мысль постоянно перескакивала, чисто грамматическое построение фраз было беспомощным. У Милюкова этого быть не могло.
Однажды мы говорили о молодом ученом, делавшим быструю карьеру.
— Профессор? — переспросил меня Павел Николаевич. — Когда же и где он успел стать профессором?
И, иронически улыбаясь:
— Теперь во всей эмиграции остался только один приват-доцент: Милюков. Все остальные — давно уже профессора.
Ничто человеческое не было Милюкову чуждо. Он был очень упорен и даже упрям в достижении своих целей, но как опытный политический деятель знал, когда нужно выбрасывать балласт и идти на уступки. Своим положением лидера никогда не пользовался, — при всех обстоятельствах оставался очень простым в обращении с людьми, для всех доступным, — в нем был подлинный, настоящий демократизм. Сотрудники к нему всегда входили без доклада: он не понимал, как можно не подойти к телефону, независимо от того, кто и в какое время ему звонил.
У него была репутация человека сдержанного, холодного, чуть ли не бессердечного, а мы, его ближайшие сотрудники знали, что у ’’Папаши” доброе сердце, что он беспокоится за друзей, попавших в беду, за больных журналистов, готов всячески им помочь, — и не только из редакционной кассы, но и из собственного кармана, в котором никогда не было много денег.
В качестве примера ’’бесчувственности” Милюкова мне рассказывали, как в тот день, когда пришло известие, что на фронте убили его любимого сына Сергея, Павел Николаевич приехал, как всегда, в редакцию, чтобы написать передовую статью. Но прочтите, как он написал в своих ’’Воспоминаниях” о гибели Сергея, и вы почувствуете, какую неизгладимую и неизлечимую рану оставила эта смерть в его сердце. В данном случае имело место не бесчувственность, а чувство долга.
Откуда же пошла эта легенда? Я лично видел однажды плачущего Милюкова. Случилось это на следующий день после кончины его жены Анны Сергеевны, которую все сотрудники газеты очень любили. Узнал я о ее смерти поздно ночью, а на следующее утро поехал на квартиру на рю Лериш. Павел Николаевич никого не принимал, но о моем приходе ему сказали и он пожелал меня увидеть.
Он начал мне рассказывать о болезни и об обстоятельствах смерти Анны Сергеевны и вдруг, не выдержав, разрыдался:
— Я бы хотел иметь ее фотографию в гробу, — сказал он. — Распорядитесь пожалуйста. И потом надо написать о ней. Я Вам дам некоторые сведения.
Он начал собирать отрывочные данные из ее биографии. Помню, я не без удивления узнал, что была она из духовной семьи, что отец ее был протоиерей. Как же вышла она замуж за политически неблагонадежного и, к тому же, абсолютно неверующего молодого ученого? К моему удивлению, П. Н. не знал года рождения жены или не мог его вспомнить.
Время от времени он останавливался, вытирал глаза и покрасневшее от слез лицо. Это был единственный раз, когда Милюков произвел на меня впечатление беспомощного старика, — представление это как-то не вязалось с ним. Все в редакции были значительно моложе Милюкова, и все вечно жаловались на усталость, болезни и, помню, как Дон Аминадо, в один из своих мрачных дней, сказал:
— Павел Николаевич оскорбляет редакцию своей молодостью и энергией.
Но в этот день он не был ни молод, ни энергичен. Впрочем, даже и при этих обстоятельствах Милюков оставался верен самому себе. Когда я уходил, он уже несколько успокоился и возобновил чтение французской книги Андрея Левинсона ’’Патетическая жизнь Достоевского”, прерванное моим приходом. На следующий день, еще до похорон, он прислал в редакцию полемическую заметку против ’’Возрождения” и, чтобы заметка не появилась одновременно с отчетом о похоронах Анны Сергеевны, ее задержали до воскресенья.
Случилось все это в феврале 35 года. Несколько месяцев спустя он женился на Нине Васильевне Лавровой. Это была старая его привязанность, и мы надеялись, что вторая жена даст Милюкову тот уют и семейный комфорт, которого он совсем не имел при ’’курсистке” Анне Сергеевне. Вышло совсем не
