Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань
– К чему каждый год попусту спускать в унитаз несколько тысяч?
Но самые главные вопросы связаны с питанием. Цены на продукты в Шэньчжэне ее пугают. Мать все никак не может уяснить, как это в том ТЦ, где она работала, маленькая упаковка говядины может стоить 70 юаней, упаковка зелени – 16 юаней, кусочек тофу – 9 юаней… Мать часто проводит сравнения с ценами на родине. И чаще всего мерилом у нее служит мука:
– Да этот кусок говядины у нас потянет на 20 килограммов отличной муки. А ведь мясо съедается в один присест. Непорядок!
В самом начале пребывания в Шэньчжэне мать, еще не успев отыскать продовольственный рынок, где цены ей казались приемлемыми, старалась есть как можно меньше, практически не покупала мяса, а если и покупала, то сама не ела, как будто вообще забывая о том, что отец у нас – заядлый мясоед. Много я с матерью говорила на эту тему, но безрезультатно.
Насколько я помню из детства, дефицита в масле и жире мы никогда не испытывали. Только и то и другое было невкусным. Все мясо, которое мы потребляли на родине в течение года было домашнее, от свинок, которых мать выращивала с начала и закалывала под конец года. Свежую свинину мы кушали только до и после Праздника Весны. Холодильника у нас не было, так что мать до наступления теплой погоды принималась жарить солонину. У нас на малой родине это называют «топленым жиром»: поджаренное мясо замачивают в растопленном сале. Полученную смесь раскладывают по горшкам и хранят. Потом эти запасы используют при готовке. Так, с весны и до самой зимы нам хватало одной свинки. А к зиме поспевала новая. И часто бывало так, что за год мы не успевали подчистить все запасы свиного жира. Тогда их оставляли на следующий год. К тому времени, как мы закончили есть свинину, оставшуюся с прошлого года, новая заготовка уже успевала потерять свою свежесть. Оглядываясь назад, понимаю, что мясо мы ели не ахти какое.
Когда летом открывали горшки со свининой, в ноздри сразу бил ядреный запах жира, от которого скручивало живот и тянуло блевать. Иногда на горлышках сосудов обнаруживался зеленый налет плесени. Мать соскабливала его шумовкой, а все оставшееся «добро» пускалось в пищу. Но не детям указывать, что делать взрослым. Единственным возможным вариантом сопротивления было остаться совсем без еды. Такие смеси «топленого жира» брали с собой каждый раз, когда уезжали далеко. Мясо и жир фасовали по бутылкам из-под воды, и при приеме пищи можно было выжимать по чуть-чуть мясной смеси. Как-никак источник энергии. Мать всегда замечала, что бабушка за всю жизнь ни разу не ела чего-то жирного. Так что, считай, нам еще сказочно повезло.
И насколько я помню, в деревне мы такие были не одни. Из-за нужды никто не мог позволить себе выбросить хоть каплю жира. Причем лучшие куски свинины приберегали на самый конец, и когда те шли в пищу, от свежести не оставалось и следа. И вроде бы самое аппетитное мясо при надкусе без остатка разваливалось, вызывая по всему языку неприятный зуд. Колом в горле стояло такое кушанье.
И даже сейчас, в Шэньчжэне, мать не позволяет себе оставлять хоть что-то недоеденным. За каждым приемом пищи она требует, чтобы мы вычищали все без остатка из мисок. Если мы полностью не съедаем содержимое рисоварки, она тщательно черпаком соскабливает со стенок чаши все остатки. Не должно пропасть ни единого зернышка.
В Шэньчжэне мать обычно выходит на работу в семь часов утра. Поднимается она в 6:30 и зачастую не успевает приготовить завтрак. Если за ужином не доели рис, то мать оставляет его на утро и подает нам жареным. И если мы, пользуясь тем, что она не углядела за нами, выбрасываем вчерашний рис, мать страшно злится. С течением времени она, впрочем, приноровилась: каждый раз, когда мы заканчиваем есть, мать спешит убрать за нами посуду, чтобы мы не посмели тайком от нее выбросить остатки. Дошло до того, то мы стали просто бессильны как-либо ей противостоять.
Через сто дней пребывания в Шэньчжэне мать, наконец, отыскала дешевый продуктовый рынок, который находится совсем рядом – всего в двух светофорах от нас. И с того времени она ходит закупаться только туда. Рынок размещается на обочине дороги, на первом этаже старого жилого комплекса. На маленьких площадках в 3–4 квадратных метра размещаются полные зелени длинные стеллажи, придающие рынку яркость и колорит. Открывает рынок двери ранним утром, и чем больше времени проходит с момента открытия, тем ниже цены. К концу рабочего дня продавцы готовы чуть ли не задаром все отдать.
Ходят сюда закупаться продуктами вроде бы в основном такие же пожилые люди, как моя мать. Так она отыскала близких ей по духу. В беспорядочной толпе вы едва ли встретите молодых. Правда, и без них здесь жизнь бьет ключом: все оживленно переговариваются и торгуются на привычных говорах.
Для этих почтенных дам и господ у продуктового рынка, помимо низких цен, есть еще одно преимущество, которым никакой супермаркет не может похвастаться: продавцы позволяют покопаться в продуктах и с пониманием отсчитывают сдачу с наличных пожилым людям, которые плохо управляются с мобильными платежами. У каждого лотка тянется очередь, почти целиком состоящая из старичков, занятых одним и тем же: они осторожно сдирают увядшие части с овощей и фруктов, чтобы осталось только свежее. Точно такое же действо разворачивается у лотков, где торгуют кукурузой, ячменем, бобами и прочим. Старички умудряются засунуть руки и в залежи орехов, отбирая плоды поупитаннее и наполняя ими пластиковые пакеты.
Каждый раз, когда мать ходит на рынок, она старается прийти туда до семи вечера. В противном случае высока вероятность, что всё сметут, и придется возвращаться домой с пустыми руками. К вечеру весь пол базара устилают оборванные листья зелени. После конца рабочего дня местные продавцы выметают их к дверям и сваливают в кучу. И тогда дворники приходят порыться в поисках чего-то
