Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Проведя некоторое время в больницах, она перестала интересоваться предположениями врачей о возможных причинах ее загадочного паралича, поскольку лучше всех знала, что они кроются в ней самой. В сознании, в восприятии мира, в прошлом и травмах. Она считала бессмысленным вступать в дискуссии о психиатрии с терапевтами, ортопедами или кардиологами. Ей уже долгое время удается сохранять хрупкое равновесие между внешними обстоятельствами своей жизни и собственным, внутренним ощущением мира и трудно не поддаваться приступам недуга, имеющего так много названий. Меланхолии, которая в ней превращалась в злобного зверя с острыми зубами. Он поселяется в груди, рядом с сердцем. Таится и не шевелится, но Милева знает: он ее подкарауливает. И как только чувствует, что она слабеет, что она на грани, – нападает. Подобно кровожадной кунице или голодной крысе, зверь терзает ее изнутри и поедает живую плоть, чтобы вырваться из клетки ее тела. Милева не хочет никому об этом говорить, она не хочет описывать этим врачам, что именно чувствует, чтобы они не подумали: она окончательно сошла с ума.
Но гораздо больше, чем собственное психическое состояние, ее стало беспокоить здоровье Тэтэ. Прежде всего его склонность к бронхиту и пневмонии. Вот почему, когда он снова серьезно заболел пневмонией, она была рада возможности поместить его рядом с собой. Они пролежали вместе в одной палате три месяца. Возможно, это было не лучшее решение, она могла бы оставить его на попечение в какой-нибудь другой больнице, тем более что он всегда возвращался домой из детских летних лагерей и санаториев с похвалами за хорошее поведение. Но так она была ближе к нему. Милева боялась за него не только из-за воспаления легких, но и потому, что слишком долго оставляла его одного. «Лучше быть рядом с ним, даже если сама болею», – думала она. Иногда ей казалось, что эта взаимная зависимость на самом деле – перетягивание каната на ее сторону. Это ей становится лучше, когда он рядом. Без него у нее нет никакой опоры, никого, чтобы крепко ухватиться, когда она висит над пропастью собственного отчаяния.
У Тэтэ много дней держалась высокая температура. Когда Милева по ночам прислушивалась к его поверхностному дыханию, задерживая свое, для нее имело значение только то, что он дышит, жив, существует. Его дыхание было для нее самым дорогим на свете, именно это дыхание, словно легкое, прозрачное облако, поддерживало жизнь не только его, но и ее. Нет ничего хуже неизвестности и страха, когда прислушиваешься к дыханию больного ребенка. В такие моменты они были одни в целом мире, ее страх объединил их в одно существо. Не было ни Альберта, ни Ганса Альберта, ни ее родителей, ни врачей. Были только они двое, точнее одно существо. Она не могла себе представить Тэтэ как отдельного от нее человека. Его черты, которые другие считали странными или настораживающими, долгое время оставались для нее совершенно незаметными. Она не могла рисковать и отдаляться от него, ни психически, ни физически, чтобы обратить на них внимание. В ее подсознании любое отдаление могло стать причиной его смерти, как это случилось с Лизерль.
Никогда, никогда больше она не окажется в ситуации, когда придется оставить беспомощного ребенка с другими людьми, даже если это будут ее собственные родители.
Постепенно Милеве стало ясно: Тэтэ каким-то образом расплачивается за то, что она бросила своего первого ребенка. Но она подозревала: причина не только в его слабом здоровье, но и в том, что он был не такой, как другие дети. Есть в Тэтэ что-то, что делает его слабым, уязвимым. Ему требуется защита, и ему всегда будет нужна ее помощь.
Она вспомнила, как ей было тяжело слышать от дочери Хелены, Юлки, что, когда Тэтэ был у них в Лозанне, а она лежала в больнице с сердечным приступом, его изолировали от других детей. Дети избегали его, потому что не понимали. «Я не знала, что он все еще сюсюкает», – написала ей Хелена. Правда, и в шесть лет он иногда забывался в знакомой компании и сюсюкал как маленький или вставлял какие-то слова, которые сам придумывал. Другие дети тоже сюсюкают, но обычно в этом возрасте они уже учатся говорить правильно. «Это не такой уж страшный недостаток», – утешала себя Милева. Ее Тэтэ не какой-то особенный. Но оказалось, что дети избегали его именно из-за необычной речи.
«Как меня и Зорку из-за хромоты… Вот почему меня словно обожгло, когда я услышала это о Тэтэ. Знаю, как он мог почувствовать себя в ситуации, когда думаешь, что ты такой же, как все, часть группы, а тебя не принимают, поворачиваются к тебе спиной, смеются над тобой. На глаза наворачиваются слезы, но ты знаешь, хотя ты и ребенок, что слезы надо проглотить, иначе над тобой будут смеяться еще больше».
Она снова думает о Зорке и родителях, которые живут с тяжелым психическим заболеванием сестры. Как они смирились с тем, что Зорка проводит так много времени в санатории? Сейчас она в клинике для душевнобольных в Нови-Саде. Если ее иногда и отпускают домой, то только до тех пор, пока она не становится агрессивной, и тогда отец опять помещает ее в клинику. Так же, как Милева возвращается в больницу по причинам психического свойства. Просто в случае Милевы болезнь проявляется по-другому: ноги перестают ее слушаться.
Зорка на семь лет моложе. Когда Милева уехала учиться в Швейцарию, та была еще девочкой. Она любила животных. Одним из воспоминаний, которые Милева взяла с собой из дома, был образ Зорки и ее собаки, глубоко запечатлевшийся в памяти. У них была старая дворняга по кличке Жучо, очень привязанная к Зорке. Когда она была совсем маленькой, держалась за собаку и вот так ходила, прихрамывая. «Как она додумалась?» – смеялся отец. А когда Жучо умер, Зорка никак не могла с ним расстаться. «Вставай, Жучо, просыпайся, пойдем гулять», – повторяла она собаке. И не плакала. Милева помнит, как ей было странно. Ребенок не плачет, а неподвижно сидит рядом с мертвой собакой и смотрит в одну точку.
