Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

Славенка Дракулич

Теория печали Милевы Эйнштейн

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Редактор: Марина Кокта

Корректоры: Зоя Колеченко, Ольга Улантикова

Дизайн обложки: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: Милева Марич и Альберт Эйнштейн, 1912, библиотека Швейцарской высшей технической школы Цюриха

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

© Slavenka Drakulić and Fraktura, 2016.

All rights are represented by Fraktura, Croatia

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

На кухне

1914

Милева сидит за кухонным столом. Лето. Раннее утро. Через открытое окно проникает ночная прохлада.

Она ладонью разглаживает исписанные от руки листы бумаги. Знает, что они от Альберта, но переворачивает их и изучает подпись, словно все еще не веря, что он мог что-то такое написать. Хотя ей и трудно поверить, она слишком хорошо знает почерк своего мужа: наклонные буквы, характерные витиеватые L и N. В его почерке так много завитков, что даже фальсификатору было бы трудно его подделать. Если бы Альберт подписался только буквой А, она бы все равно поняла, что это от него. Она получила достаточно его писем, много раз видела, как он вычурно подписывается. Глядя на послание, полученное вчера, она не ощутила, что в какой-то момент он остановился и засомневался. Напротив, почерк ровный, рука уверенная. Милева узнала даже синие чернила, – она приобрела их для него в Цюрихе, в писчебумажном магазине, где обычно покупает бумагу в пачках и школьные тетради для Ганса Альберта.

Она читает письмо, которое вчера принес коллега мужа – Фриц Габер[1]. Альберт, как настоящий трус, не осмелился вручить его лично.

Берлин, 18 июля 1914 года*[2]

Условия:

A. Ты будешь заботиться:

1) о том, чтобы моя одежда, нижнее и постельное белье всегда были чистыми;

2) о том, чтобы я получал трехразовое питание у себя в комнате;

3) о том, чтобы моя спальня и кабинет содержались в порядке, а особенно, чтобы моим столом не пользовался никто, кроме меня.

B. Ты откажешься от всех личных отношений со мной, если только это не потребуется по социальным причинам. Особо ты будешь воздерживаться от:

1) моего общения с тобой дома;

2) совместных путешествий.

C. В отношениях со мной ты будешь придерживаться следующих правил:

1) не будешь ожидать от меня близости и не будешь меня ни в чем упрекать;

2) перестанешь со мной разговаривать, если я тебя об этом попрошу;

3) немедленно и без протестов покинешь мою спальню или кабинет, если я этого потребую;

4) не будешь подрывать мой авторитет перед нашими детьми ни словами, ни действиями.

«Это просто письменное подтверждение ситуации, в которой я оказалась, – думает Милева. – Если не соглашусь на эти унизительные условия, то совместной жизни придет конец».

Она кладет бумаги на стол и подходит к окну. Опирается на деревянную раму. Затем касается пальцами стены, как будто боится упасть. Чувствует необходимость дотронуться до чего-то прочного и неизменного. Словно ей требуется подтверждение, что она здесь, что жива. Сознает, что в ночной рубашке и с растрепанными волосами выглядит жалко. Но на кухне пока нет никого, кто мог бы увидеть, как она неуверенно двигается и часто моргает, пытаясь сдержать слезы. «Я больше не могу плакать, – говорит она себе. – Мне надо взять себя в руки и решить, что делать».

Милева глубоко вдыхает утреннюю свежесть. Окно кухни выходит во двор. Берлинский серый – так она называет мрачный цвет фасадов, улиц, дворов. В этом городе ей не хватает вида на горы и зелень, к которым она привыкла в Цюрихе. Ей не хватает света. Ей не хватает воздуха. Запах вчерашнего ужина – жареных сосисок и картофельного салата – все еще тянется по кухне. На плите жирная сковорода и фарфоровая миска с остатками еды. Хлеб на столе зачерствел. Служанка Фрица и Клары[3] Габеров – друзей, к которым она с мальчиками приехала дней десять назад, – еще не пришла. Милева и сама могла бы вчера вечером убрать еду в кладовку. Но не было сил. Сломленная «Условиями» Альберта, она настолько ошеломлена, словно ее только что сильно ударили по голове. «Так наверняка чувствует себя боксер после боя», – думает она.

Когда вчера вечером она прочла это его «письмо», то поначалу изумилась. Потом у нее случился приступ смеха. «Условия» Альберта напомнили ей предупреждения, вывешенные в деревенских кондитерских: «Не причесываться!», «Не плевать на пол!». Наверное, совершенно бесполезные, поскольку посетители, для которых они предназначены – те, кто испытывает соблазн достать расческу перед зеркалом в кондитерской или плюнуть, – в большинстве своем не умеют читать. Сама она смогла в этом убедиться, когда летом заглянула в такую кондитерскую, единственную в Каче – деревне, где находится имение ее родителей, – и увидела парня, поправляющего прическу перед зеркалом на стене, прямо рядом с письменным предупреждением.

Ей вспомнилось, как ее и подругу Десанку смешило объявление, висевшее в их школьном туалете. Там говорилось: «Мойте руки перед едой и после опорожнения тела». Их забавляло сочетание слов «еда» и «тело». Если кому-то из них нужно было отправиться в «одно место», как называли его тогда, они просто говорили: еда – тело.

«Эти "Условия" Альберта выглядят как предупреждение о еде и теле», – подумала она. «Дорогая Милева, просто мой руки как следует, не плюй на пол, не причесывайся в кондитерской, прикрывай рот