Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Спустя годы, поступив на физический факультет Политехникума в Цюрихе, она была благодарна своей учительнице и отцу, Милошу, который отправил ее в гимназию и даже сумел добиться для нее разрешения посещать уроки физики в Королевской гимназии в Загребе, предназначенные только для мальчиков. Она все еще помнит изумленные взгляды, когда впервые появилась в дверях школьной лаборатории. Теплым берлинским вечером она содрогнулась от воспоминания об одиночестве, о том, как сидела отдельно от группы юношей и слушала лекции. Иногда ей снилось, как она входит в аудиторию и никто не оборачивается, потому что ее никто не видит. Она пытается им что-то сказать, кричит, плачет. Никто не слышит.
Ей понадобилось немало сил, чтобы приходить на каждый урок и не бросить учебу. Она упражнялась в безразличии. Ее увлечение физикой было слишком велико, чтобы уступать тем, кто был хуже нее, сдаваться из-за посредственностей, которые считали себя лучше только потому, что родились мужчинами. А она, в отличие от них, благодаря своей успеваемости даже была освобождена от платы за учебу.
Позже она гордилась тем, что стала студенткой факультета математики и теоретической физики – единственной девушкой на своем курсе и одной из немногих в Европе. Что ее довело до ситуации, в которой она оказалась, – без диплома, без работы и на самом деле без мужа? Виной ли этому ее мальчики? Ганс Альберт, теперь уже школьник, и маленький Тэтэ, который сейчас прижимается к ней во сне? Дети стали для нее оправданием, чтобы упустить шанс закончить учебу и устроиться на работу? Да, это так, она знала. Но не двое мальчиков, прижавшихся к ней, а девочка, о которой никому нельзя было знать. При мысли о первом ребенке, которого она бросила и о существовании которого никто из друзей не знал, Милева чувствует, как задыхается, словно все, что она сейчас переживает, послано ей в наказание.
Второе письмо от Альберта, которое Фриц принес позже тем же вечером, показалось ей более личным и потому еще более жестоким, чем первое. Альберт употребил слово посторонняя, которое, как ему было известно, ранит ее сильнее, чем любое другое. Он пишет, что будет относиться к ней, как «к любой другой посторонней женщине». Не предлагает даже дружеских отношений, а только деловые. Очевидно, в обмен на то, что он будет ее содержать, ей придется выполнять определенную работу, а именно вести его домашнее хозяйство и заниматься детьми. Как любой домработнице, которую он мог бы нанять за ежемесячную плату. Он действительно думает, что его предложение корректно и великодушно? Или намеренно ее оскорбляет, потому что на самом деле хочет от нее избавиться и просто нашел для этого легкий способ? Сформулированное таким образом, на бумаге, его решение кажется более реальным. Это как с идеями: они становятся яснее, если их записать. Но он забыл, что люди – не идеи и что слова, обращенные к ней, могут иметь последствия. Он вообще такое понимал с трудом. Оскорбив кого-то своей «шуткой» или ироничным замечанием, он всегда удивлялся, почему человек разозлился. Сказав ее подруге Хелене, что будущий муж той – скучный толстяк, он не понял, что оскорбил их обоих, и потом ему пришлось извиняться. Она не знала, сумела ли Хелена простить его, хотя Милева уверяла ее, что он не имел в виду ничего такого, и даже заставила его попросить прощения. Милева была его однокурсницей в университете. Его напарницей. Любовью всей его жизни. Потом женой и матерью его детей. А теперь она стала той, кого он называет посторонней женщиной. В этих словах есть что-то, что по-настоящему глубоко ранит. Даже сильнее, чем все его условия и правила. Она знает его с семнадцати лет, когда у него только начали пробиваться усы. Знает, что за его непристойным поведением и насмешками скрывается неуверенность. Он был неловким, неудачливым мальчиком, который нашел в ней защитницу. Никто и никогда не был ему ближе, чем она. Ни сестра Майя, ни мать Паулина.
«Могут ли люди, прожившие вместе столько лет, действительно стать друг другу чужими? Может случиться так, что они перестанут ладить друг с другом, что в их жизнь войдут другие люди и изменят ее, но не станут же они чужими совсем. Они могли бы стать даже врагами, как сейчас, но не чужими», – думает Милева, придвигаясь ближе к краю кровати, чтобы освободить больше места для мальчиков.
Она помнит, как впервые его увидела. С веселыми глазами и взъерошенными черными волосами, он показался ей незрелым мальчишкой. Саркастические замечания и шутки не сделали его любимцем небольшой студенческой группы. Но он был самым младшим, и ему многое прощали. По сравнению с ним, например, их коллега Марсель Гроссман[9] был взрослым мужчиной. Альберт не был вежлив и с профессорами. К профессору Веберу[10] он обращался «господин», а не «профессор», даже после того, как тот его строго предупредил о правилах поведения в Политехникуме. Альберт относился к правилам поведения несерьезно, и это дорого ему обошлось после окончания учебы. Не исключено, что именно поэтому Вебер не хотел писать ему рекомендацию для приема на работу. Но такое его отношение к правилам и пренебрежение заданными рамками в теоретической физике помогли ему совершить ключевые открытия. Милева понимала, как устроен Альберт, и старалась его защитить. Особенно от своих подруг из пансиона фрау Энгельбрехт, где она жила во время учебы. Несмотря на свою поверхностность и легкомыслие, Альберт был разговорчив и забавен, превосходно играл на скрипке, и девушки с удовольствием присоединялись к их вечерним концертам, когда Милева аккомпанировала ему на фортепиано. Музыкальность открывала ему все двери.
«Когда он поцеловал меня в первый раз в той комнатке в пансионе, я думала, что это произошло спонтанно, как-то случайно. В тот
