Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Еще немного, и мальчики встанут.
Зачем он вообще потребовал переехать в Берлин, если уже был влюблен в Эльзу? Особенно тяжело Милеве из-за Тэтэ. Он болезненный, в мгновение ока простужается или подхватывает что-нибудь похуже. Корь, ветрянка, свинка – нет такой детской болезни, которой бы Тэтэ не переболел. В отличие от старшего, Ганса Альберта, который, к счастью, ходит в школу, и это отвлекает его от мучительной ситуации дома. Супруги Габер стараются, но поведение Альберта их тоже ранит, и они не могут удержаться от комментариев в его адрес, пусть и сдержанных, по крайней мере в присутствии детей. Да и мальчики чувствуют, что ситуация ненормальная. Сам по себе приезд к Габерам уже был потрясением. Ганс Альберт понимает, что мать с отцом больше не разговаривают, что между ними напряжение. Но он не задает вопросов, а когда Тэтэ спрашивает об отце, то говорит ему: «Не беспокой сейчас маму, она тебе объяснит, когда у нее будет время». Когда мальчики проснутся, она им скажет, что скоро они вернутся в Цюрих, где привыкли жить. Это, возможно, облегчит расставание с отцом. Там у них друзья. Здесь им все чужое. «Мама, почему мы должны жить в Берлине?» – как-то раз спросил Тэтэ. «Потому что папа получил здесь работу и хочет быть с вами». «Но его же вообще не бывает с нами», – захныкал малыш. И был прав. Приезжая в Цюрих, Альберт проводил с ними гораздо больше времени, на озере или в горах. Он научил их любить природу и музыку, и в этом они действительно похожи на отца.
«Мне следовало быть осторожнее и подождать месяц-другой, прежде чем переезжать в Берлин, чтобы посмотреть, как Альберт будет справляться без нас. Может быть, он даже не позвал бы нас с собой? По опыту мне следовало быть более осмотрительной в том, что касается его решений. Это не первый случай, когда вся семья куда-то переезжает, а потом возвращается в Цюрих».
Она вспоминает, что такое уже было в 1911 году, когда они переехали в Прагу, куда Альберта пригласили на должность профессора в Немецком университете. Милева до сих пор помнит пражскую квартиру в Смихове[12]. Они приехали ранним вечером, квартира была новая, просторная и ярко освещенная. Это была их первая квартира с электричеством, а не с керосиновыми или газовыми лампами, и Милева пришла в восторг от такого новшества. Но когда она открыла кран в ванной, чтобы помыть руки, из него потекла ржавая вода. Ее приходилось кипятить. Из-за воды она опасалась за здоровье домочадцев, особенно Тэтэ, которому не было и года.
Но эти тревоги почти не касались Альберта, потому что он проводил дни вне дома, в университете. Или в литературном салоне Берты Фанты[13], или в кафе «Лувр», где собирались пражские интеллектуалы и художники. Альберт, который обычно ходил туда со своим коллегой Филиппом Франком[14], потом рассказывал ей, кто приходил в тот вечер и о чем они говорили, был ли это писатель Макс Брод[15], композитор Леош Яначек[16] или затворник Франц Кафка, который садился в угол и только слушал беседы других или музыку.
Прага оказалась тем городом, где Милева все больше осознавала, что они с Альбертом начинают жить совершенно разными жизнями. Что стало причиной? Рождение второго сына? Больше обязанностей по дому? Или ее все более заметная болезнь? Об этом она боится даже подумать. За этими мыслями таится бездна, к которой нельзя даже приближаться.
После рождения Ганса Альберта она быстро оправилась и пыталась жить как прежде. Совместные выходы в свет, лекции, визиты к друзьям, дискуссии в гостиной, музыкальные вечера. С ребенком ей было сложнее, но она по-прежнему была уверена, что они с Альбертом смогут работать вместе. Когда родился Тэтэ, они все еще были ein Stein[17], скалой, единым целым, как она говорила в шутку. Но с двумя детьми ей и в Цюрихе было трудно, не говоря уже о Праге. Иногда она думала, что если бы пришлось выбирать между заботой о детях и выходом в свет, то она выбрала бы кафе и интересную беседу. Забота о двух мальчиках, уборка и приготовление еды совершенно ее измотали, хотя в Праге у них была прислуга. Она едва дожидалась вечера, чтобы лечь.
«Мы потеряли друг друга задолго до Берлина».
Они отдалялись друг от друга, не спрашивая себя, почему так происходит. Милева все чаще впадала в мрачное настроение. Еще до Праги ее унынию, казалось, не будет конца. Она все реже появлялась в обществе, но и тогда чаще молчала.
Три года спустя в Берлине она думает, что дело было не только в детях. «Уже тогда я сознательно избегала общества, светской жизни. Мальчики и забота о них были отговоркой. Из-за этого я чувствовала себя виноватой. Благодаря доходам Альберта я могла время от времени нанимать няню, это дало бы мне возможность выходить и общаться с друзьями. Знаю, что решение полностью посвятить себя детям, и только детям, было нездоровым. Отчаянным. Словно они могли спасти меня. От невыносимой пустоты, которую оставила после себя Лизерль, пустоты, которую я с тех пор ношу в себе, как незаживающую рану. Меня больше не волновали карьера, выходы в свет с Альбертом и общение».
Психическое состояние Милевы ухудшается. Все чаще у нее возникает ощущение, как будто к ее ноге привязан железный шар. Когда она не обращает на него внимания, то почти не чувствует его веса. Как только удается забыть о нем и шагнуть, словно она свободна, шар тянет ее назад. Уже больше десяти лет она чувствует, что живет как человек, который однажды споткнулся и упал в колодец. В колодце темно, лишь изредка сверху пробивается слабый свет. Милева иногда кричит и зовет на помощь, но ее голоса никто не слышит. Проводит время, скорчившись в черной норе, боясь, что может погрузиться еще глубже. Узница без надежды на помилование. Другие определяют условия и пространство, в которых ей разрешено двигаться, глубину ее темницы, вес шара и даже интенсивность боли.
