Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Милеве совершенно ясно, что именно это чувство стало причиной, побудившей ее позже взять на себя всю ответственность за Лизерль. И за ее смерть. Как и за Тэтэ и его звон в ушах.
И Ганс Альберт появился на свет, словно сопротивляясь этому. Акушерка в Берне терпеливо вела роды, объясняя все, что происходит, не зная, что у Милевы эти роды не первые. Лизерль умерла недавно, и роды были еще свежи в памяти Милевы. Поэтому с Гансом Альбертом было сложнее, а не проще. Ей казалось, что как-то слишком рано заводить еще одного ребенка спустя всего три года, словно с его появлением ей будет легче забыть Лизерль. Как будто вообще возможно одного ребенка заменить другим. Замены тут нет, они так отличаются друг от друга, что иногда, глядя на своих сыновей, она спрашивает себя, как это возможно, что они родились от одних и тех же родителей. А может быть, мальчик почувствовал ее страх, ее подсознательное неприятие родов? Он колебался, сопротивлялся, менял свое решение довольно долго. «Нет ничего необычного в том, что роды столько длятся», – заверила ее добросердечная акушерка. В конце концов ей пришлось налечь на живот роженицы и изо всех сил надавить, чтобы хоть как-то вытолкнуть ребенка. Они заранее не выбирали имя, потому что не знали, будет ли у них мальчик или девочка. Но когда она увидела своего первого сына, он показался ей настолько похожим на отца, что она сразу же решила назвать его Альбертом. Маленький Альберт. Ганс Альберт.
«Когда он был маленьким, я называла его Аду. Мой Аду, только мой.
Почему же я перестала так его называть?»
Она долго приходила в себя, и восстановление заняло бы еще больше времени, не будь рядом с ней матери. Она знала, как прошли первые роды, насколько они были трудными, отчасти из-за «слабых бедер» Милевы, как тогда говорили, поэтому не было ничего, что облегчило бы вторые. Она же и ухаживала за мальчиком первые месяцы, пока Милева поправлялась. Альберт был веселым и гордым, но каким-то отсутствующим. Возможно, из-за матери он не проводил с мальчиком столько времени, сколько хотелось бы Милеве. Это был их общий ребенок. Тогда она вспомнила, как в письме после смерти Лизерль, когда сообщила ему из Нови-Сада о новой беременности, он написал, что думал, как хорошо было бы для нее родить второго ребенка. Милева знала: так он проявлял заботу о ней, но все равно стало больно от его мысли, что второй ребенок может служить лекарством от потери первого. Что ребенок пойдет ей на пользу, как лечебные процедуры с сернистой водой или пребывание на свежем воздухе. Нет, этот мальчик родился на свет не так, как Лизерль. Единственное, что их объединяет, это возникающее после рождения чувство, что дети – «ампутированные части меня».
Когда ей становилось лучше, она с удовольствием купала его, кормила и выходила с ним на прогулки. Иногда она думала, что Альберт прав, даже не подозревая об этом. Ганс Альберт не мог заменить ей маленькую девочку, но он, безусловно, стал большим утешением и помощью. Она не отходила от него. Он был полностью в ее распоряжении, рядом с ней. Сначала, не веря себе, она часами сидела, держа его маленькую ручку в своей. Просто чтобы почувствовать, какая она теплая и живая, без страха или ожидания, что с ним что-то может случиться. Когда она держала его на руках, она будто черпала какую-то жизненную энергию, которой ей обычно не хватало. Если воспоминания о Лизерль вызывали мрачное настроение, то Аду радовал своей улыбкой, возней, агуканьем и довольным срыгиванием. Это была неравная борьба двух сил внутри нее, но из-за сына ей пришлось сосредоточиться на повседневной жизни. Наконец-то у нее было то, за что она могла крепко держаться. И пусть Аду был совсем маленьким, он стал для нее чем-то вроде спасательного круга.
Милева и Ганс Альберт были, казалось, одни во всем мире. До тех пор, пока шесть лет спустя не родился Эдуард.
С самого рождения Тэтэ занимал все ее внимание, оставляя мало времени для других, даже для брата. Третьи роды тоже были нелегкими. На самом деле они длились дольше, чем с Гансом Альбертом. Врачи определили, что проблемы связаны с бедром и узким тазом. Она не могла без трудностей справиться даже с таким простым делом, как роды.
Тэтэ с самого начала был беспокойным, требовательным ребенком. Ночью не засыпал, пока она не укладывала его в постель рядом с собой. Альберту это не нравилось, но, как только она перекладывала Тэтэ в кроватку, он тут же просыпался. Ганса Альберта она могла усадить где угодно, дать ему игрушку, и тот был доволен. У Тэтэ не было ни минуты покоя. Он рано научился читать, но требовал, чтобы они читали вместе или чтобы он читал ей. То же было и с музыкой. Ему нравилось играть на фортепиано, но она должна была быть рядом. Тэтэ требовал внимания. Милева выполняла все его желания, откликалась на каждую просьбу, посвящала ему все свое время. Он не мог себе представить, чтобы мама ему отказала, но и она тоже разучилась говорить «нет». Ей было легче угождать ему и льстить. Настоящий маленький диктатор.
Милева была убеждена, что мальчик, растущий без отца, еще больше нуждается в ее поддержке. Тем более что отец впоследствии в редких письмах принижал его, никогда не хвалил. Каждое слово Альберта, каждая похвала или порицание для Тэтэ имели иное, гораздо большее значение. Одобрение Милевы подразумевалось. Одобрение отца надо было заслужить. Сын очень тяжело переносил, если по отцовским меркам бывал недостаточно хорош в том, что делает.
Мальчик рос между недоступным отцом и потакающей матерью, и Милева спрашивала себя, это ли стало причиной его чувствительности и «предрасположенности к нервным болезням», как врачи называли состояние Тэтэ, и если так, то в какой мере. Трудно заметить изменение в поведении, когда живешь рядом с человеком изо дня в день. И странности кажутся нормальными. Вот почему поведение, отклоняющееся от обычного, проще заметить в непривычных ситуациях, в праздники или в гостях.
Милева
