Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань
Из всех сюрпризов жизни в Шэньчжэне мать больше всего радует, что даже зимой по обе стороны улицы – «пух-пух» – цветут цветы! Не ведают в большом городе растения, какое на дворе время года.
А для матери зима в глубинах гор всегда сопровождалась обильными снегопадами. По дороге в школу мне в детстве приходилось преодолевать бамбуковую рощу. Каждый раз, когда выпадал снег, мать, по утру толкая дверь, обнаруживала, что вход завален снегом. В такие дни бамбук в роще часто бывал засыпан доверху и прогибался под тяжестью, преграждая путь по тропинке. Мать брала серп или длинную бамбуковую жердь и принималась высвобождать бамбук. И тогда земля под ногами заполнялась по колено мягким снегом. Я нередко представляла себе, будто бреду по сахарному песку. В моменты особой радости я подхватывала снег налету и подносила его ко рту. Снег сразу таял на кончике языка. Когда выдавался погожий день, воздух становился кристально-чистым и сухим, а солнце светило так беспощадно, что становилось тревожно. Светило, отработав пять-шесть часов, уходило за горы. На исходе светового дня пожухлое солнце освещало наши места таким желтым свечением, что казалось, будто закат так никогда и не наступит. А когда он все-таки наступал, то возникало ощущение, что забудет наступить восход. Мрачная ночь, мрачные горы, мрачная деревушка – неистощимый мрак, перед которым человек чувствует себя абсолютно беспомощным, мрак ползучий, подобно разбухшему змею.
В темноте мне нравилось забираться к матери в кровать. Ноги у меня были холодные, я подтягивала их и укладывала матери на теплый живот. От нее веяло таким жаром! Мать же руками отбивалась от ножек и восклицала:
– Не ноги, а ледышки у тебя!
И в морозном декабре того года в Шэньчжэне мать не изменила нашей старой привычке. Когда мы сидели рядом на диване, мать брала мои ноги и укладывала их поверх своих. В такой позе мы подолгу болтали. Мать будто обрела прежде потерянную дочь.
В Шэньчжэне не бывает снега. Мать привыкла считать дни по двадцати четырем сезонам сельскохозяйственного календаря[42]. В 2020 году, в первый день зимней девятидневки на зимнее солнцестояние[43], мать наготовила пельменей с начинкой из дайкона и постного мяса. И заодно зачитала хорошо зазубренные за несколько десятилетий народные приметы:
На первую и вторую девятидневки руки на улицу не суй.
На третью и четвертую можно ходить по льду.
На пятую и шестую у рек можно любоваться ивами.
На седьмую открываются воды,
На восьмую прибывают гуси.
К девятой все возвращается к исходу,
И везде расхаживают волы.
На ту девятидневку, когда на улицу не надлежало совать руки, в Шэньчжэне было +16°C. Матери больше не было нужды носить ватные штаны, в которых ей неудобно было передвигаться, и обматывать парой полотенец больную ногу.
На зимнее солнцестояние мать берет домашние дрожжи, делает закваску и готовит на пару сладковатые булочки маньтоу, но с кислинкой и из очень тугого теста. В первый раз взявшись за приготовление маньтоу в Шэньчжэне мать добавила к подошедшим дрожжам кукурузную муку. Из мягкого теста наделала она маленькие кругляшки, которые остались просыхать и подходить на крыше. Потом всякий раз, когда наступало время делать маньтоу, мать чуть-чуть добавляла той самой закваски. Такой у нас семейный секрет.
В большом городе, где сложно понять, когда начинается и заканчивается то или иное время года, матери кажется, что она переживает непрекращающееся лето. Поскольку мать у нас немного пухленькая, летние месяцы для нее всегда – нелегкое испытание. В ТЦ врубали кондиционеры на максимальное охлаждение. Для матери резкие перепады температур практически непереносимы. При переходе из холода на жару и обратно она чувствует себя подобно пачке быстрозамороженных пельменей, которую вдруг решили сунуть в мощную печь, или же раскаленной стальной болванкой, которую бросили в холодный погреб. В конторе с температурным режимом все было хорошо, но мать не могла подолгу задерживаться в кабинетах. В администрации комфортнее всего матери было в подсобке, где стоял вентилятор. Она буквально сливалась с ним, будто хотела стать сиамской близняшкой. Но на улице матери негде укрыться ни от раскаленного воздуха, ни от солнечного жара. К тому же у нас временами случаются внезапные ливни, причем настолько кратковременные, что кажутся чьей-то остроумной шуткой. В Шэньчжэне дожди начинаются так резко, что мать не успела раскрыть зонта, а уже промокла с головы до ног.
В Шэньчжэне лето отсчитывают от того дня, когда от невозможности охладиться как-то иначе из-под кроватей достают припрятанные вентиляторы. Необходимо начисто протирать их лопасти. По выходным мать поднималась спозаранку и начинала стучать на кухне утварью, готовя тесто для освежающей лянпи – лапши с «прохладной кожицей», которую следует есть охлажденной. К лапше мать добавляет нарезанные соломкой огурцы и морковь, а также масло из острого перца, уксус и соевый соус. Тем летом я сэкономила немало денег на том, что не нужно было покупать лянпи в городе.
В отсутствие кондиционеров и вентиляторов мать вспоминала, что в горах лето всегда было прохладным. Летом в горах подымается головокружительный аромат от распускающихся под солнцем растений. Это сезон уборки пшеницы. Вместе с матерью я собирала снопы на участке. Она обеими руками терла колосья, давая остям проходиться по всему телу. Ости царапались. Собранные в кучки пучки колосьев укладывались на земле. Стайки воробьев, оживленно чирикая, копались в поисках оставшихся зернышек. Путались у нас под ногами и фазаны цвета льна. На откосе поля росло абрикосовое дерево. И мать, уподобляясь гонцу благих вестей, замечала, что подоспевают абрикосы, обращаясь в желтый цвет… Как-то в выходные она, когда уже завершилась страда, принесла нам блестевшие золотом на солнце абрикосы. Мать из соломинок смастерила мне свистульку и плетеные браслетик с колечками, а из древесных листьев и лозы – панамку от солнца. Стояла я на золоченном поле и слушала, как далеко в горах заходились цикады.
Лето – еще и время, когда вода в реках внезапно поднимается, а ручейки у наших дверей журчат напевами на разные лады. Мать ходила на речку стирать одежду на камнях. Звонкой трелью проходилась щеточка по рубашкам и курточкам. Во время стирки у матери было особенно живое лицо, а движения – особо расторопными. Ей нравилось это занятие. В мои обязанности входило развешивание постиранной одежды на зарослях у реки. Даже после того как мы переехали в уездный центр, мать каждое лето уславливалась с тетей и расспрашивала местных о горных потоках и заводях,
