Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань
Мамина первая кратковременная, но посильная работа в качестве «батрачки» таит в себе одну бесконечно растянутую во времени метафору.
В последующие двадцать с лишним лет карьеры «выездных работников» все наши родные и близкие постоянно сталкивались с тем, что всевозможные обстоятельства непреодолимой силы преграждали им путь к зарабатыванию денег. У таких людей не бывает возможностей строить долгосрочные планы, все их решения – всегда временные, все их выборы – пассивные и условные. Они в любой момент могут, не прощаясь, уехать и внезапно наведаться домой. Опыт работы в Шэньчжэне стал для родителей первым, когда они уехали, фактически бросив дом.
Поначалу отец один ездил вместе с соседями по деревне на «выездные работы», а мать присматривала за домом. Это все тоже было частью общего «расчета».
И я отчетливо осознаю, что матери вовсе не в радость было куковать в одиночку в деревне под грузом сельскохозяйственных работ. Моя мать одновременно участвовала и не участвовала в нашем взрослении. Земледельческих работ было столько, что мать и подумать не могла о том, чтобы устроить себе передышку. В пиковые периоды она одна обрабатывала наши наделы пшеницы, картофеля, кукурузы и приносила домой тонны урожая. В то время я полагала, что мать – женщина мужественная, но немного никчемная. Помню как-то раз я сидела у окна в спальне, решала какую-то все не дававшуюся мне математическую задачку. Рядом не было никого, кто мог бы помочь, и я все утирала слезы, пытаясь разобраться с ней. Когда мать это увидела, первое, что она сказала:
– Ну какая же ты размазня! Всего-то с задачкой справиться не можешь, а ревешь, будто конец света настал.
Когда я перешла в среднюю школу, мать стала периодически сама ездить на заработки. Заботы о наших домашних животных и участке она вверяла родственникам. Мать моя во многом не уступает мужчинам: изрядно изматывает себя работой, ест из огромной миски, одевается в то, что под руку попадется, иногда может нагрубить. Но сама она этого будто не замечает. И каждое воскресенье мать, навещая меня в школе, все спрашивала:
– Денег на жизнь хватает?
И, если не хватало, давала еще.
Всякий раз, когда я позволяла себе проявлять легкомыслие в учебе, мать это сразу пресекала и требовала от меня усердия. В юности я сильно смущалась и стыдилась того, что у меня такая грубая и неженственная мать. Имея возможность бывать дома у одноклассников, у которых дела шли лучше нашего и которые носили брендовые кеды и новую красивую одежду, я наотрез отказывалась от того, чтобы мать ставила мне заплатки на школьную форму. Я сильно переживала, что матери моих друзей, в отличие от моей, были деликатные и нарядные. При этом я все равно училась за деньги, добытые в поте лица этой самой «не такой» матерью.
В девятом классе меня перевели в отдаленный поселок. Все подростки моего возраста уезжали учиться в школы за пределами родного села и потом уже не возвращались. Постепенно вокруг меня почти никого не осталось, даже ребят, которые просто могли бы составить мне компанию по пути в школу. Как-то раз я повстречала игравшуюся у реки одноклассницу, которая спокойно сказала мне, что со следующей недели ее уже не будет. Кого-то из таких девушек досрочно принимали в профучилища. Кое-кто начинал ездить с родителями на заработки. Кто-то, влюбившись, бросал учебу.
Из-за не особо развитой транспортной инфраструктуры – общественных автобусов у нас не было – меня часто препоручали наведывавшимся в нашу деревню водителям грузовиков, которым по дороге могли добросить меня до школы. По большей части из деревни выезжали по тем или иным делам мужчины, и мне приходилось сносить сальные шуточки, которыми обменивались в салоне грузовика водители и пассажиры. Когда начинало смеркаться, я про себя принималась молиться: «Машина, езжай быстрее, хоть чуточку быстрее». И каждый раз, когда мы прибывали к воротам школы, я чуть ли не выпрыгивала из грузовика, будто я только что избежала казни в тысячу усекновений[46]. Был один случай, когда мать прошла вместе со мной до школы 50 километров. Остановившись на один день в общежитии, мать затем отправилась пешком в обратном направлении.
Тогда мне не дано было понять причины невзгод, выпадавших на долю одного человека, а равно страха того, что, сколько бы ты не «поднимался» из деревни в поселок, ты все равно заперт в кольце гор. Впрочем, кажется, все это придавало мне сил и побуждало усердно учиться. Я верила, что знания принесут мне пользу. По прошествии многих лет я рассказала матери о том, насколько беспомощной и испуганной я себя чувствовала, пока меня грузовиками доставляли до школы. Мать ответила просто:
– А тогда по-другому нельзя было. Ведь на вашу учебу были нужны деньги.
У меня нередко бывает ощущение, будто я «пережила» большое бедствие. И если бы в любой момент на протяжении моей юности я вдруг сказала бы себе, что «все, бросаю», то отдала бы мою жизнь на волю волн и течений. И думаю, что пропадавшими в какой-то момент с занятий одноклассниками руководил этот самый страх.
Я пошла на «повышение» – читай: поступила в университет. А это означало, что требовалось еще больше денег и усилий от моих родителей. В тот год «повышение» случилось и у матери: она поехала с отцом работать на угольные промыслы в Ханьчэне, стала поварихой при шахте и заодно открыла собственную лавку.
События того года в памяти матери до сих пор горят большим огнем, настолько это глубокие и жгучие воспоминания.
Мать следила за тем, растет или падает цена на уголь, по числу сигаретных бычков, которые начальство оставляло на стройплощадке рядом с дверью столовой. Когда цены падали, начальство всегда оставляло на месте перекуров плотный слой табачного пепла. Начальника начальников прииска рабочие прозвали «почтеннейшим Цзинем». Цзинь уродился человеком высоким, худощавым и радушным. В долине у него имелся трехэтажный комплекс из четырех зданий в стиле сыхэюаня[47]. Цзинь исключительно редко появлялся на месторождении. Когда Цзинь выдавал дочь замуж, он пригласил всех рабочих с прииска на празднество. Гости стекались на
