Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань
В 1997 году «оборотные» активы родителей пошли на отделку дома. Для всего Китая тот год был в первую очередь отмечен возвращением Гонконга в состав КНР. Для моих родителей же более насущным событием стало переустройство землянки в беленый домик. Мать в первые восемь лет в браке с трудом терпела убогость семейного жилища.
– Когда дул ветер, то звук этот отдавался на небе и в земле. С крыши глина валилась комьями. Когда ты родилась, в окнах у нас не было стекла, мы гвоздями прибивали к рамам полиэтиленовую пленку, которая шуршала от любого движения.
И в счастье мать может припомнить былые невзгоды. В Шэньчжэне на кровати она не может вытянуть ноги, а спаленку заставила всякой всячиной. Но это не доставляет неудобств. Ведь в сравнении с тем «взывавшим к Небу и Земле» домом ее молодости в шэньчжэньскую квартиру хотя бы ветром песка не нанесет. И можно при любой возможности посвятить себя зарабатыванию денег.
Родители отремонтировали главный дом, сделали навес над кухней, крышу туалета с левой стороны коридора переделали в бетонную плоскую площадку для сушки зерна. Вот так до конца 1997 года мать обзавелась самым просторным и светлым домом во всей деревне.
По прошествии двадцати четырех лет, помимо «большой мебели», работу над которой мать взяла целиком на себя, в центральной комнате по центру нашего дома расположились еще машина цвета мандарина для обдирания пшеницы, машина цвета пыли для перетирания муки, тестораскаточная машина, сделанный вручную деревянный ветряк и большая деревянная лестница, которая вела на перекрытия под крышей.
В тот погожий осенний денек мы с матерью предавались воспоминаниям о былом. Каждая вещица напоминала нам, что мы с ней, мать и дочь, провели вместе на этом клочке земли более десятка смен весны, лета, осени и зимы. Когда в родных местах еще разбивали поля и сады, я беспрестанно чувствовала, что дни надо проживать, будто ты пушинка: легко, с блеском, в полете. Эти пушинки – общий фон моей памяти. То и дело всплывают они у меня в голове.
У нас в деревне Новый год и, собственно, начало весны совпадали с началом сельскохозяйственных работ. Первым сажали картофель, затем – кукурузу, далее – всякие овощи: шанхайский бок-чой, большеголовую пекинскую капусту и ее «кукольную» уменьшенную версию. Посадки мать называла «подъемом» овощей. Когда я в первый раз услышала это слово, у меня сложилась яркая картинка, что же представляет собой такой «подъем». Если когда-нибудь разрешат, то мой самый амбициозный план для Шэньчжэня – устроить в каком-нибудь парке «подъем» редьки, «подъем» капусты, «подъем» огурцов… Пусть уж лучше парк будет большой грядкой, а не местом, которое начищают до блеска.
В родном крае по весне на всех деревьях и кустах набухают почки и расцветают цветы. Грецкий орех, ива, персик, вишня, слива, форзиция, яблоня, пушистый тунг[41], цедрела. Когда в Шэньчжэне мать видит цветущие растения, у нее всякий раз невольно с языка срывается восхищенное:
– Вот как они – пуф-пуф! – расцвели!
«Пуф» здесь подразумевает звук, когда лопается кукурузное зернышко, превращаясь в попкорн, или когда летом открываешь бутылку колы. Этот тот же самый звук, с которым мука вываливается из лопнувшего пакета. Или звук сердца, когда по возвращении из школы понимаешь, что родители дома. Для матери эти открывающиеся с «пуф-пуфом» цветы будто танцуют вовсю: и шумно, и красиво.
Шэньчжэнь – город, где в любое время года что-нибудь цветет. «Первый международный город-сад Китая» вовсе не фигура речи. Мать все время любопытствовала, как это клумбы на проезжей части всегда цветут буйным цветом, будто и не облетают. Как-то мы поздно вечером в выходной день пошли с матерью прогуляться и натолкнулись на дядюшку Чжэн Цзянхэ – буквально «Многие реки» – из Хунани. Вместе с двадцатью рабочими он «поднимал» цветы. 58 лет тогда ему было. Родом он из Чандэ, как и большинство тех людей, которые у нас на глазах возились с цветами. Самому старшему из них было 75 лет. Цзянхэ – бригадир. Все они заняты в одной садоводческой компании Шэньчжэня, занимаются заменой цветов в клумбах по всему району Футянь. В месяц с учетом сверхурочных получается где-то по 6000 юаней на брата.
Посреди ночи на улицах машин и людей мало, так что рабочим самое время сделать свое дело в безопасности. Когда мы с матерью их встретили, было уже 10:30 вечера, а они только начинали высадку цветов. Одетые в жилеты апельсинового цвета рабочие держали в руках тяпки. Выкапывали они старые цветы и сажали вместо них рассаду гофрены – «хоть тысячу дней цветущую красным», как мы говорим. Тяпками же собирали пурпурные остатки шалфея, которые грудой мусора лежали у дороги. Какой-то прохожий подобрал более-менее приличные цветочки и отправился домой, чтобы высадить их у себя.
Свежая рассада стояла в черных корзинках, которые привозили на фуре с цветников в окрестностях Гуанчжоу партиями по 10 000 штук. Корзинки одна за другой выносились из грузовика и выставлялись у клумбы в ожидании, пока рабочие рассадили бы их содержимое по местам. В опустошающийся кузов водитель грузил пустые корзинки, чтоб отвезти их обратно в Гуанчжоу. Бригаде с учетом сверхурочных требовалось работать до рассвета, чтобы рассадить всю эту «вечную красоту».
Дядюшка Цзянхэ пояснил матери:
– А через месяц с лишним снова придется все менять. Нам обязательно кто-нибудь позвонит, пока цветы еще не облетели.
Работа Цзянхэ заключалась в том, чтобы ночами носиться по городу и сажать цветы, где скажут. Так он проработал более десяти лет. Через месяц мать увидала Цзянхэ за рассадкой 10 000 прибывших из того же Гуанчжоу гортензий. Рабочие облекали старую клумбу в новые одежды. И вот так более десяти лет Цзянхэ с коллегами поддерживали «безукоризненную» красоту мегаполиса.
В нашей деревне в горах, на обочинах, в полях и у берегов рек все еще растут цветы… Расцветают они и облетают по мере смены времен года. Даже в уездном центре мать через каждую сотню метров находила местечко, полное цветов.
– В Шэньчжэне крутятся большие деньги. Ведь на цветы надо тратиться. Не думала, что
