Небесные преследователи - Эмма Кэрролл
Бедный Пьер. Он пошел на это ради Вольтера. У меня в груди все сжимается от жалости к нему. Если бы я могла спустить их обоих на землю, я бы так и сделала. Но канаты уже бьют по бокам корзины. Поздно останавливать полет. Мы парим над землей.
Я сижу не шевелясь, пока качка не прекращается. Потом беру Пьера за руку. Пальцы у него холодные и липкие, как в тот день, когда он слишком крепко привязал веревку к запястью и его уволокло в небо. Однако на этот раз все иначе: мы сидим вдвоем в корзине, и над нашими головами парит воздушный шар, наполненный горячим воздухом. Что еще важнее, на нас смотрит король Франции. Ужас последних минут исчезает. Я пытаюсь сдержать улыбку, но она все равно расползается на моем лице.
– Можешь мне не верить, – говорю я Пьеру, – но тебе понравится.
– Не глупи, Сорока. Меня сейчас стошнит.
Он тут же приступает к делу, перегнувшись через край корзины. Впечатляет.
Когда он наконец закончил, я открываю птичьи клетки. Как прекрасно снова увидеть Коко! Он тут же сворачивается в клубочек у меня на сгибе локтя, словно ничего не произошло. Ланселот, расставив пошире копытца для баланса, тычется мне в ноги и ласково дышит на Коко – она наконец меня вспомнила! Даже к Вольтеру вернулся его прежний величественный вид.
– Не знаю, из-за чего ты паниковал, – говорю я ему. – Ты единственный из нас, кто вообще умеет летать. Если шар упадет, с тобой все будет в порядке.
– Замолчи! – всхлипывает Пьер.
Он сидит с закрытыми глазами. Если бы только он раскрыл их и взглянул в небо, он бы увидел…
У нас над головами раздулся великолепный шар. На фоне его яркой синевы и блестящего золота небо кажется немного выцветшим. С земли, наверно, смотрится еще лучше, хотя мне бы на землю не хотелось: теперь, когда мы набираем высоту, наша корзина – это лучшее место на свете.
Мы летим прочь от дворца, и шум толпы постепенно стихает. Здесь так спокойно. Вскоре я слышу лишь вздохи шара да стук челюстей: это Ланселот жует траву. Коко храпит, Вольтер пристроился у Пьера на коленях. Такая мирная картина, словно мы снова дома в саду, сидим вместе под деревом…
Воспоминания уносят меня в самое начало нашей истории: много месяцев назад, когда я оказалась на том поле… вернее, в небе над полем. Мир тогда показался мне таким необычным. Я впервые задумалась о том, как многое может поменяться, если просто взглянуть на вещи по-другому.
Медленно-медленно я поднимаюсь на ноги.
Пьер тут же распахивает глаза:
– Не двигайся! Сиди тихо!
– Я не собираюсь переворачивать корзину, – уверяю я его.
Держась за края корзины, я впервые выглядываю за борт.
– Ох, боже мой, – ахаю я. – Это невероятно!
Мы пролетаем над садами, что окружают Версаль. У нас за спиной дворец кажется крошечным, словно собранным из детских кубиков. Двор перед зданием усыпан крошечными точками. А еще дальше дороги и тропинки расходятся во все стороны спицами колеса. Все вокруг окрашено в кремово-зеленые тона. Неудивительно, что ферма у королевы такая идеальная – отсюда весь мир кажется именно таким.
– Пьер, тебе обязательно нужно поглядеть!
Он трясет головой:
– Не могу.
Я чувствую, что желудок у меня поднимается к горлу. Мы взлетаем все выше. Внезапно Пьер подскакивает на ноги, словно его укусила оса:
– Это мерзкое животное… буэ!
Его бриджи заляпаны коричневым и воняют так, что не передать словами.
– Она наелась травы, и теперь у нее дизентерия!
Ланселот продолжает жевать с самым благовоспитанным видом.
– Становись рядом со мной и держись за борт, – говорю я ему, едва удерживаясь от хохота.
Я не говорю, что он пахнет хуже, чем гнилой кочан капусты. Мне просто радостно, что он наконец раскрыл глаза. Мы поднимаемся все выше и летим все дальше от дворцовых садов. Под нами большие купы деревьев и просторы парковых земель с утопленными в почву озерами.
– Ох, Сорока! – прерывающимся голосом говорит Пьер. – C'est merveilleux![20]
– Разве не чудесно?
Он нервно кивает:
– Я не знал, что мир может выглядеть вот так. Ох! Все должны это увидеть. Все должны полетать хоть раз в жизни, да?
– Да, – соглашаюсь я, искоса глядя на него. – Даже те, кто думает, что испугается.
Широкая улыбка расплывается по его лицу. От его вида я и сама улыбаюсь, хотя лучше всего здесь то, что я могу разделить этот опыт с моим самым лучшим другом на свете.
– Сорока, – серьезно обращается ко мне Пьер. – Ты ведь понимаешь, что мы стали первыми людьми, кто полетел на воздушном шаре?
Он прав. До нас ни одна живая душа не поднималась в воздух. Даже животных посадили в корзину, чтобы проверить, как они перенесут пребывание над землей. Нам не помешали ни англичане, ни мадам Делакруа, ни пара ограблений. Мы победили даже самих Монгольфье, которые создали шар, но так и не поднялись в нем в небо.
– Хотя нас тут быть и не должно, – напоминаю я ему. – Так что, может, в книжках про нас и не напишут.
– Но мы-то знаем, Сорока! – говорит Пьер.
Я киваю: да, мы знаем. И плевать, что напишут в книжках. Я так погружена в мысли, что не замечаю, как таращится на меня Пьер. С таким, знаете, занятным выражением лица. Надеюсь, он не испортит момент какой-нибудь романтической чушью.
– А с тобой что такое? – спрашиваю я довольно резко.
Он показывает на мое платье:
– Брошка. Она исчезла.
– Думаю, это та безумная дама со шпагой взяла.
Опустив взгляд, я замечаю, что платье разорвано под ключицей – как раз там, где была брошка. На его месте теперь большая темная клякса.
Пьер снова зеленеет:
– Тебя ранили.
Пятно влажное на ощупь. Нахмурясь, я прикасаюсь к нему и облизываю палец.
Это кровь.
27
Думаю, все не так страшно, как выглядит. Если бы рана была серьезной, то мне было бы больно… а я чувствую лишь несильное покалывание в груди. Хотя крови, надо признаться, как-то очень много. У меня все руки в крови. Когда я вытираю их о юбку, то замечаю, что и она тоже намокла. Очень неудобно. Мне хочется любоваться видами, а не переживать из-за глупой царапины.
А Пьер, похоже, нашел себе занятие: зеленая краска отхлынула от его щек, и он сразу раскомандовался. Оторвал рукав рубашки и сложил его несколько раз.
– Прижми к груди, – указывает он мне. – И держи покрепче. Это
