Небесные преследователи - Эмма Кэрролл
Однако я не закрываю век и сразу же об этом жалею. Пока все возятся со мной, Себастьян, посчитав, что за ним никто не следит, идет к карете. Поставив одну ногу на ступеньку, он заговаривает с Камий. Поначалу мне не слышно, о чем они говорят. А потом я ловлю несколько слов и вздрагиваю: они говорят по-английски.
Вот вам и дела чести.
Я словно снова очутилась в воздухе и смотрю на привычные предметы с высоты, отсюда они кажутся совсем другими. Однако я не летаю. Я сижу посреди поля и наблюдаю, как милый мальчик, который так хотел мне помочь, увлечен разговором с единственной личностью, которая все это время пыталась мне помешать.
– Они знакомы?! – Пьер, кажется, тоже изумлен.
Я мрачно киваю:
– Похоже на то.
Я не знаю, какую роль во всем этом сыграл Себастьян. Я чувствую себя такой дурой! Обычно я умнее, но с ним почему-то лишилась бдительности. Думаю, ближе всего я была к правде тогда, на парижской улице, когда он предложил понести ларец. От всего этого я ощущаю страшную слабость.
Мсье де Розье возвращается с бинтами и бренди. Он пытается подвинуть меня, но я чуть не падаю в обморок от боли.
– Нужно доставить ее к хирургу во дворец, – говорит он, покачивая головой. – Она теряет много крови.
По крайней мере, мне кажется, что он говорит именно это. Звуки доносятся откуда-то издалека, словно я нахожусь под водой. Внезапно становится темно. Мне как-то не по себе. Однако Пьер все еще рядом со мной, Коко приютился под моей рукой, а значит, я не одна.
А ведь мы летали, думаю я, и внутри разливается теплое приятное чувство. Что бы ни случилось теперь, по крайней мере, мы поднялись в небо.
28
Оказывается, у меня боевой дух. Именно это сказал хирург, зашив десятисантиметровую дыру у меня в груди. Он заставил меня закусить обрывок кожи – сказал, что помогает от боли. Не помогло. Однако я, по крайней мере, не стала снова падать в обморок.
– Она у нас крепкий орешек, – соглашается мсье Этьен. Я слышу уважение в его голосе. – Я это понял в тот самый момент, как увидел ее впервые.
А еще оказалось, что рукав Пьеровой сорочки спас мне жизнь. Если бы он не действовал так стремительно и не замедлил потерю крови, я бы умерла.
– Ты однажды сделала для меня то же самое, помнишь? – говорит он, когда я пытаюсь его поблагодарить. – А ведь мы тогда даже не были знакомы.
Ах да, думаю я виновато, еще как сделала. Однако мы обмениваемся растроганным merci и решаем оставить прошлое в прошлом.
Меня перенесли с операционного стола на огромную белоснежную кровать, дали еще бренди и строго-настрого наказали лежать. Однако, как я ни устала, как у меня ни болит грудь, я все равно жажду новостей. И скучаю по Коко. Я умоляю Пьера рассказать мне последние известия и принести моего петушка. Когда служанка, что ухаживает за мной, отворачивается, Пьер сует Коко мне под одеяло. Однако новостей о шаре и реакции короля я от него не дождалась. Он качает головой:
– Папа хочет поговорить с нами об этом.
Видимо, выговора все-таки не избежать.
Когда я просыпаюсь, на улице темно. Должно быть, день еще не закончился: хотя окна закрыты, я все равно слышу шум толпы снаружи. Кто-то зажег свечи. Рядом с кроватью сидит мсье Жозеф. Рядом с ним я вижу мсье Этьена, он сложил руки на груди. С другой стороны кровати раздается кряканье. Пьер с Вольтером тоже здесь. Так глупо, что я лежу тут беспомощная посреди комнаты. Я пытаюсь приподняться, но у меня совсем нет сил.
– Вы ведь злитесь? – устало говорю я.
– Злимся? – Брови мсье Этьена вздираются к небесам. – Дорогое дитя, ваш поступок навлек на полет опасность! Мне пришлось как следует постараться, чтобы убедить короля, что вас не подсадили англичане.
Я перебираю пальцами кромку одеяла, пристыженно опустив глаза. Пьер шумно сглатывает. Теперь мне понятно, как мы сглупили. Нас ведь арестовали как шпионов! Конечно, наше поведение выглядело подозрительно. Что еще хуже, я начинаю плакать.
– Мы не хотели… – всхлипываю я. – Пьер волновался о Вольтере, а меня ранила мадам…
– Хватит, Сорока, этого довольно. – Мсье Жозеф кладет руку поверх моей. – Послушайте-ка, вы оба. То, что вы сегодня сделали, было очень опасно, и я ужасно зол.
Однако голос его вовсе не кажется сердитым. Я поднимаю глаза и вижу, что он с трудом удерживается от улыбки. А мсье Этьен даже и не пытается ее прятать: он сияет от уха до уха. У меня челюсть отпала. Я неуверенно смеюсь и бросаю взгляд на Пьера. Он тоже улыбается.
– Все в порядке, – говорит он.
Так и есть.
Может, потому, что я наконец чувствую себя в безопасности и среди друзей, но меня аж слезы пробирают. Мы с Пьером сделали нечто такое, что не удавалось никому в мире. Мы вместе пролетели на воздушном шаре. Конечно, это было безрассудно. Мы не знали, опасно ли это, не знали, удастся ли нам приземлиться. Но у меня никогда не получалось следовать правилам.
– Ох, Сорока, Сорока, – говорит мсье Жозеф с улыбкой, и голос у него такой ласковый, словно мне никогда не говорили ничего столь же приятного.
Мы смущенно хлюпаем носами. Я ойкаю, когда он пытается приобнять меня за плечи, и в итоге он ограничивается поцелуем в макушку.
Выпрямившись, мсье Жозеф достает блокнот и карандаш.
– Мне нужно записать рассказ о вашем полете, – говорит он нам с Пьером. – Сегодня, пока вы не забыли.
– Я никогда не забуду, – заверяю я.
Взбодрившись кружкой горячего шоколада и куском мясного пирога, я с радостью вспоминаю наш полет: каждый вид, каждый звук, каждое движение, даже понос Ланселот. Мы рассказываем, а мсье Жозеф все пишет и пишет. Мсье Этьен засыпает нас вопросами, пока у меня не начинает клониться голова.
Мсье Жозеф опускает карандаш.
– Мы сегодня сделали нечто невероятное. Запустить шар в воздух было непросто, потребовалась длительная работа многих людей. Были времена, когда нам казалось, что ничего не получится. Но, несмотря на все превратности судьбы, сегодня нас ожидал оглушительный успех.
Судьба.
Рана у меня на груди начинает пульсировать болью.
– Камий вернула вам брошку? – спрашиваю я.
Мсье Жозеф проводит рукой по лицу. Бросает
