Небесные преследователи - Эмма Кэрролл

– Ты ведешь себя глупо, – говорю я. Мне не нравится, что я отчасти с ним согласна. – Шар не разобьется. Все с ними будет хорошо.

– И ты это знаешь? Наверняка?

Я злобно смотрю на него:

– Что я знаю – так это что ночь на кухне они точно не переживут. По крайней мере, я дала им шанс!

Мы оба расстроены и дуемся друг на друга. Когда мне кажется, что Пьер наконец понял, что я сделала, он выкладывает карты на стол:

– Чего это у тебя такой довольный вид, Сорока? Нам ведь все равно придется объясниться с папой и дядей, когда все закончится.

– Тебе придется, – напоминаю я. – Это ведь ты сбежал. И они мне не родня.

Он смотрит на меня непроницаемым взглядом.

Позже нам приносят ужин: охранник носком сапога просовывает поднос с хлебом и бульоном под дверь.

– Можешь ложиться на кровать, – говорю я Пьеру, когда мы закончили ужин и вылизали тарелки. – Я лягу на полу.

Мы больше не ругаемся, но отголоски разногласий еще висят в воздухе. Я изо всех сил стараюсь вести себя любезно.

– Спасибо. – Пьер плюхается на кровать.

Пыль разлетается во все стороны, и мы оба закашливаемся. В комнате всего одно маленькое окошко под навесом крыши. Не думаю, что оно откроется. Однако все равно налегаю посильнее, и оно подается. Толкая, я чувствую, как что-то острое вонзается мне в бедро.

– Ой!

Это золотая штука, которую Пьер вручил мне на ступенях. Со всеми этими новостями я совсем о ней забыла. Открыв окно, я начинаю развязывать узел на подоле рубашки.

Пьер приподнимается на локте и наблюдает:

– Мне надо было тебе рассказать про брошь, да?

Рассматривая что-то, лежащее на его раскрытой ладони, я вижу, что это и правда брошка. Миндалевидная форма – это на самом деле перо, и резьба такая мелкая, что видно каждую незначительную линию и деталь. Я поворачиваю брошь в руках, и золото отливает вечерним солнечным светом. За все мои воровские дни я ни разу не видела такого восхитительного украшения. Я не могу оторвать от нее взгляда.

– Она… прекрасна, – говорю я, потому что другого слова подобрать не могу. – Откуда она у тебя?

Следует молчание.

Я встревоженно поднимаю взгляд:

– Ты ведь не украл ее? Пьер, пожалуйста, скажи, что не украл!

– Нет, не украл, – признает он. – Англичанин искал что-то в коробке, не только записки, что-то спрятанное… Но я нашел ее раньше.

Я непонимающе хмурюсь:

– Что ты имеешь в виду под словом «спрятанное»?

– Он искал что-то в подкладке ларца. Я увидел, как он это делает. Потом он услышал какой-то шум снизу и подошел к двери послушать, и я…

– …нашел брошь и положил в карман, – догадываюсь я. – Наверно, она принадлежит твоему отцу, раз лежала среди его бумаг?

– Думаю, да, – соглашается Пьер. – Но он никогда не упоминал о ней раньше, и я не видел, чтобы мама ее носила.

Я с тоской смотрю на украшение:

– Готова побиться об заклад, стоит недешево. Наверно, он хотел ее продать.

– Может, – нерешительно отвечает Пьер.

– А что, если не продать?

Пьер выпрямляется на кровати:

– Когда англичанин не нашел брошку, он словно с ума сошел! Совершенно!

Я вспоминаю зрелище, которое предстало передо мной в комнате: стулья перевернуты, ларец раскурочен.

– Я знаю, что это звучит глупо, Сорока, но было похоже, что брошь значила для него больше, чем бумаги. Он так взбесился, что чуть не забыл блокноты.

– Но ведь он все равно шпион? Их тут целые тучи, мы видели их на ступеньках… Честно, не знаю, что и думать. Может, его просто прельстил вид драгоценности. Это и правда невероятная штука.

– А надень-ка ее, Сорока, – внезапно предложил Пьер. – Я ведь вижу, что она тебе нравится.

Я широко улыбаюсь, склонив голову набок:

– Правда? Думаешь, это ничего?

А потом подумала: ну а почему нет? Что плохого может случиться?

Однако сначала нужно найти приличную одежду, на которую прицепить эту брошь.

Следуя совету стражника, я роюсь в сундуке. В нем полно старой задубевшей ткани и еще больше пыли.

Я нахожу подходящее платье. Оно сделано из синего ситца. Наверно, оно долго пролежало в сундуке, потому что в юбке мы находим мышиное гнездо. Я аккуратно переложила его в старый жакет, встряхнула юбку… вид вполне приемлемый. Более чем приемлемый, когда я надеваю его и цепляю золотую брошь над самым сердцем.

– Voilà[18], — говорю я Пьеру. – Ну как тебе?

– Словно для тебя сделали. – Он улыбается, ложится обратно на кровать и сонно прикрывает глаза.

С золотой брошью ситец кажется таким веселеньким! Я и сама развеселилась: в первый раз мне выдалось надеть что-то столь прекрасное и не думать о том, сколько оно стоит или кому это продать. У меня даже голова закружилась. Какое приятное ощущение… словно сейчас поднимусь в воздух.

Насладись им, говорю я себе, потому что это – самое близкое к полету чувство, которое тебе предстоит испытать.

24

Перед самым рассветом я просыпаюсь от холода. У меня задеревенели мышцы. Этот пол – не самое удобное ложе, на котором мне приходилось спать, и к тому же я не привыкла засыпать без Коко на сгибе моей руке. Я скучаю по нему. И уверена, Пьер тоже скучает по Вольтеру, хотя сейчас он и спит. Затем я вспоминаю, что сегодня за день, и меня охватывает дрожь волнения.

Я за секунду просыпаюсь и вскакиваю на ноги. Сквозь открытое со вчерашней ночи окно влетает ветерок с запахом дыма. Встав на цыпочки, я взволнованно смотрю наружу. Утро стоит прекрасное: ясное голубое небо и солнце. Такая красота, что у меня захватывает дух.

После вчерашней облавы в мире, наверно, не осталось английских шпионов, и никто не сможет испортить такое замечательное утро. Значит, через пару часов, когда шар взлетит, я смогу насладиться зрелищем. В конце концов, вид из нашей комнаты открывается отличный.

С нашими животными все будет в порядке, говорю я себе. Лучше уж шар, чем мясницкий нож.

Поднатужившись, я выбираюсь на крышу. Хорошо, что высота меня не пугает: крыша почти в двадцати метрах от земли, да к тому же неровная. По ней разбегается целая сеть желобов и водостоков, а чердачные окна торчат, как жабьи глаза. Здесь царит волшебство; это наш тайный мир, где нам видно всех, но нас не видит никто.

Я смотрю вниз.

Наше окно находится как раз над главным внутренним двором, и если проехаться на пятой точке,