Небесные преследователи - Эмма Кэрролл
– Ланселот! – шепчу я, мысленно умоляя ее повернуться ко мне.
Но овечка продолжает жевать, и я пускаю в ход тихое пощелкивание языком. Тоже не работает. Даже ушами не повела. Она совсем меня забыла! Мне очень грустно, но, с другой стороны, я рада, что у нее все хорошо. Жаль, что я не могу сказать того же про бедных Вольтера и Коко. И нас самих.
Когда король наконец обращает на нас внимание, он уже весь кипит от гнева.
– А ты не торопился! – рявкает он на Рыжие Усы, а потом показывает на нас тростью. – Это шпионы, так?
– Так, ваше величество, – бормочет Рыжие Усы, словно извиняясь за нас. – Самые лучшие, каких я смог найти.
Я выпрямляюсь. Выставляю вперед подбородок. Смотрю прямо перед собой. Пусть себе король Франции думает, что ему заблагорассудится, если согласится отправить меня на воздушном шаре.
– Боже милостивый! – ярится он. – Только посмотрите, какого они роста! Уверен, тот, что побольше, весит как взрослый пони!
Пьер оскорбленно охает.
– Монгольфье сказал, не больше сорока фунтов[16], – продолжает король. – Ты ведь слушал?
– Да, конечно…
– Нужны меньше! – настаивает король.
– Но это самые маленькие из заключенных, – отвечает Рыжие Усы.
Король щурится на стражников. На нас.
– Тогда давайте отрубим от них по паре кусочков, а?
Рыжие Усы в ужасе:
– Отрубим, ваше величество?
Я не решаюсь взглянуть на Пьера. Королева хихикает в свой веер, но что-то в тоне короля убеждает меня, что он говорит серьезно. Сейчас я не так уж уверена, что хочу летать. Рыжие Усы пытается придумать ответ. Его спасает то, что в эту секунду распахивается дверь.
– Ах, Монгольфье, а вот и вы! – громко возглашает король. – Давайте же помолимся, чтобы на сей раз вы пришли с хорошими новостями.
Мы с Пьером резко разворачиваемся. В комнату вбегает мсье Жозеф. Его пальцы заляпаны чернилами, а парик совсем сбился и висит на ухе. Увидев меня, он не просто удивился; он застыл как вкопанный. И все же Пьер производит на него большее впечатление. Краска совсем отливает у него от щек. И неудивительно: он-то думал, что его сын в полной безопасности, сидит себе в Анноне, а он на самом деле в Версале и весь избитый. Мсье Этьен смотрит на нас в полном замешательстве:
– Что, скажите на милость…
Я так рада их увидеть, что на секунду забываю, как дышать. Я еще и не думаю ринуться им навстречу, а Пьер уже схватил меня за полы рубашки.
– Не забывай, что я сказал, – шепчет он. – Мы должны притвориться, что не знаем папу.
Однако уже поздно: гвардейцы сдвигают ряды и отпихивают нас на другую сторону комнаты. Мсье Этьен на ходу ловит мой взгляд и неожиданно подмигивает. Всего один раз. Во мне понемногу возрождается надежда.
Теперь Монгольфье кланяются королю. Их вид, кажется, его успокаивает, хотя я все еще не уверена, к чему это все приведет.
– Вы решили, что в полете должны участвовать живые люди, – заявляет король.
– Да, ваше величество, так точно, – как всегда уверенно отвечает мсье Этьен. – Мы хотим изучить влияние больших высот на биение сердца и работу легких.
– Эти двое преступников вам подойдут, – говорит король и снова показывает на нас своей тростью. – Мне сообщили, что они весят больше сорока фунтов, но мы можем… сделать кое-какие изменения.
Пусть уже перестанет об этом говорить!
– Ваше величество, – продолжает мсье Этьен, – я не вполне уверен в том, что нам требуются именно люди. Во всяком случае, пока что. Мы не вполне уверены в безопасности…
У короля удивленный вид. А я так совсем и не удивилась. После происшествия с Пьером мсье Жозеф только об этом и говорил.
– Что-нибудь может пойти не так, ваше величество, – объясняет мсье Этьен. – Мы не вполне уверены в том, что конструкция достаточно надежная.
А может, все дело в потерянном ларце с бумагами? Может, Пьер с самого начала был прав? Может, я слишком надеялась на их память? Может, и так.
А может, шар просто не готов к пассажирам… хотя я бы все равно рискнула.
– А если мы посадим какое-нибудь живое существо, но не человека? Может, животное? – предлагает мсье Этьен.
– Животное? Вы в своем уме? – восклицает король.
Мсье Этьен сохраняет полное спокойствие. У него врожденный талант переговоров: он бы смог переспорить всю Францию.
– Будет ли разумно сажать в шар людей, которых мы считаем английскими шпионами? Так англичане смогут заявить, что это они первые полетели на шаре.
Это срабатывает.
– М-м… – Король смотрит на нас поверх длиннющего носа. Взгляд у него холодный и пустой, словно он выбирает, каким ножом разрезать за ужином мясо.
– Тогда найдите мне альтернативу, – наконец говорит он. – И побыстрее. Все должно быть готово к закату.
Пьер с очевидным облегчением расслабляет плечи. Одна мысль о полетах приводит его в ужас. Но я до смерти раздосадована. Теперь нас вернут в подземелье, только уже без Вольтера с Коко, которые – как знать! – может, уже пошли на какое-нибудь вкусное блюдо к королевскому столу.
– Лучше всего подойдет нелетающее животное, – предлагает мсье Жозеф. Его взгляд падает на Ланселот. – Например, овца.
Я снова прислушиваюсь.
Королева кладет руку овечке на голову.
– Тогда пойдите в поля и раздобудьте себе овцу, мсье Монгольфье, – холодно замечает она. – Моей вам не видать.
Я прикусываю язык. Хочу сказать ей, чтобы она не волновалась: Ланселот точно весит меньше тридцати фунтов – во всяком случае, весила, когда я взвешивала ее для мясника. Но король уже позевывает, глядя на карманные часы.
– Мари, я проголодался и страшно устал, – выразительно говорит он. – Не будем же терять времени. Уже минуло семь.
– Она им не достанется. – Королева складывает руки на груди и откидывается на стуле.
Однако беда в том, что король тоже упрям. Он со вздохом захлопывает часы:
– Услуга за услугу, дорогая. Если хочешь оставить себе новые платья, будь посговорчивее.
Королева уже смотрит не так сурово. Она опускает руки и склоняется ближе к королю.
– Отлично, – кокетливо заявляет она. – Но пообещай, что во всех летописях скажут, что овечка королевы первой взлетела в небо.
Король похлопывает ее по плечу:
– Конечно, дорогая.
– И давай назовем ее как-нибудь поблагороднее.
У нее уже есть благородное имя. Однако у королевы есть другие мысли.
– Что-нибудь такое изысканное… – Она задумчиво замолкает. – У Габриэль был попугай по имени Монтосьель, – говорит она, а потом
