Небесные преследователи - Эмма Кэрролл
В ответ Себастьян рывком достает из кармана перчатку и хлопает ею по столу. Его друзья ошарашенно ахают. Бедняга Пьер вот-вот упадет в обморок.
– Завтра, мсье Монгольфье, – говорит Себастьян, – будьте любезны встретить меня у южного входа в сад Тюильри. У самой стены. На рассвете.
На улице Пьер разворачивается ко мне:
– Какая же ты идиотка, Сорока! Зачем ты это сказала?
– Что я такого сделала? – в отчаянии кричу я. – Может, он и правда шпион. И кстати, про документы не я ему сказала, а ты.
– Но это ты его оскорбила. Ты что, вообще не думаешь, прежде чем говорить?
– А он донимал меня на улице и приставал с предложением помочь! И что это у него такое с рукой… какая-то повязка!
Пьер раздраженно щелкает языком:
– Нет у него никакой повязки.
– В этом-то и дело! А раньше была. На правой. На руке, которой обычно держат ружье.
– Ты о чем?
– А ты сам подумай! – Теперь я и сама разозлилась. – В Анноне постоянно говорили о шпионах. На дороге нас чуть не ограбил какой-то голубоглазый блондин, а потом еще один незнакомец встречает нас в Париже и ведет себя как-то слишком дружелюбно.
– Ты думаешь, это Себастьян?
Судя по взгляду, который кидает на меня Пьер, сам он так не думает.
– Возможно, и он, – бормочу я, хотя теперь я не так уверена.
Грабитель скрыл лицо под шарфом… совсем как я, когда залезла в дом Пьера, и он тогда меня не узнал.
– Mon dieu![13] То есть доказательств у тебя нет? Нельзя просто так обвинять людей! Ты сказала ему… – Пьер чуть не брызгает слюной. – Почему ты не могла просто помолчать?
Отпустив угол ларца, Пьер медленно вдыхает носом воздух. Потом поднимает Вольтера (тот путается у нас под ногами) и засовывает под мышку.
– Сорока, – говорит он, пытаясь не нервничать, – ты ведь знаешь, что это значит? Ты понимаешь, что сказал Себастьян?
– Что именно?
Он закатывает глаза:
– Не знаешь.
Я не знаю.
– Будьте любезны встретить меня у южного входа… – Пьер передразнивает певучий голос Себастьяна, но выходит почему-то смешно. – Это он вызвал меня на дуэль. Я оскорбил его честь.
Я не верю своим ушам:
– Но ведь это я его оскорбила.
Я знаю, что такое дуэль. Присутствовать лично не приходилось, но я наслушалась историй про то, как мужчины застреливают друг друга насмерть и закалывают шпагами. Причем не пьяные и грязные мужчины, не оборвыши вроде тех, которыми кишат улицы, нет, так решают свои споры благородные господа.
Меня тошнит от ужаса. Я понимаю, какую кашу заварила.
– Давай я вернусь в кафе и все объясню, – умоляю я Пьера.
Он трясет головой:
– Оставь, Сорока. Это со мной он хочет дуэли. Понимаешь, я ведь мальчик. И из благородных. Таковы уж правила. Если я откажусь, то меня сочтут трусом и моя репутация будет погублена.
– Не знала, что тебя волнует репутация.
– Это не шутки, Сорока! – яростно кричит Пьер. – Завтра на рассвете я буду у сада Тюильри. Я должен принять вызов Себастьяна.
– Но это же глупости! Подумаешь, оскорбили его… Не станешь же ты рисковать жизнью из-за таких пустяков!
Однако ни споры, ни мольбы Пьера не убеждают. Я раньше и не догадывалась, какой он упрямый. Все равно что кричать на захлопнутую дверь.
– Что бы ты ни говорил, это я должна идти на дуэль, – в полном отчаянии говорю я. – Я назвала его шпионом.
Пьер вздыхает:
– Девочки не сражаются на дуэлях, Сорока. Даже если у них короткие волосы.
А вот тут он ошибается.
Пять – для серебра
17
Я подхожу к высокой каменной стене. Себастьян, верный своему слову, уже дожидается меня. Он привел с собой друга; я уже видела его вчера вечером. Он держит под мышкой небольшой серый футляр. Городские часы еще не пробили четыре.
– Надо же, – говорит Себастьян, изящно склонив голову набок. – А я-то думал, мсье Пьер, что вы струсите. Очевидно, я ошибался.
Я кусаю губу: он и сейчас ошибается. Причем куда больше, чем сам думает. Впрочем, пусть ошибается и дальше: я замотала пол-лица шарфом и раскрывать свою личность не планирую.
Мсье Пьер Монгольфье сейчас в двух милях пути через город. Он заперт в каморке над пекарней. Не такое утро он представлял себе, когда снимал комнату вчера вечером: он-то думал, что сам встретится с Себастьяном Деламером, но я проснулась раньше. Дальше все пошло как по маслу. Не успел он встать с кровати, как я уже схватила его бриджи и шляпу и заперла дверь стулом. Он кричал, чтобы я его выпустила, и меня даже несколько помучила совесть. Я ведь оставляла его в компании ларца и двух хмурых птиц! Но пусть уж лучше злится, чем умирает.
Хотя ботинки Пьера слишком велики для меня, а бриджи слишком широки, мальчик из меня получается довольно убедительный. Однако теперь игры закончились. Мне нужно сразиться на дуэли, как подобает сыну благородного кавалера.
Друга Себастьяна зовут Оливье. Мы следуем за ним к запертым воротам в дальнем углу сада, на поляну, поросшую высокой травой. Воздух, еще влажный от ночной росы, холодит мне руки, и кожа у меня покрывается мурашками. А может, это от страха.
Мы оказываемся на прогалине. Здесь трава растет не такая высокая. Она простирается метров на девяносто в одну сторону и семьдесят – в другую. От одного вида этой полянки меня начинает сотрясать дрожь.
Оливье спрашивает через плечо:
– Как вам такое поле чести?
Я молча дрожу и ничего не отвечаю. Себастьян идет слегка впереди меня, и я замечаю, как напрягаются от вопроса его плечи.
– Да, сойдет.
Деревья окружают нас со всех сторон. Сразу за ними лежит огромный, кишащий людьми город, хотя отсюда этого совсем не заметно. Листья и ветви заглушают любые звуки со стороны.
В эту секунду я принимаю важное решение. Я не стану умирать здесь, чтобы меня спрятали под кустом как какую-то досадную оплошность. Конечно, сказать это легче, чем сделать.
На полпути через поляну Оливье останавливается и раскрывает серый чехол.
– Ваше оружие, – объясняет он. – Себастьян выбирает первым.
Он подносит раскрытый чехол к лицу Себастьяна, словно это какое-то роскошное лакомство.
Себастьян запускает руку внутрь и достает серебряный пистолет. Я-то надеялась, что мы будем драться на шпагах или на чем-нибудь другом менее смертоносном, чем пистолеты. Чехол оказывается у моего лица.
