Небесные преследователи - Эмма Кэрролл
– Эй! Сюда! – кричу я, размахивая руками.
Пьер подходит ближе.
– Где вы были? С тобой все хорошо? – Я кидаюсь его обнять.
– Если не задушишь, то да, со мной все хорошо, – смеется он. – А с кем это ты тут говорила?
Я разворачиваюсь. Незнакомый мальчик уходит прочь. И зачем он вызывался мне помогать? Как теперь видно, правая рука под пиджаком у него перевязана.
16
Пьер тем временем достает из кармана пригоршню монет:
– Вот, погляди, не такой уж я и болван.
Я тут же накрываю его раскрытую руку своей:
– Будешь светить деньгами – сразу потеряешь!
– Извини!
Он убирает монеты обратно в карман:
– Но я ведь серьезно, Сорока. Мы сегодня поужинаем и заплатим за ужин. А потом найдем, где переночевать.
– Слышишь, Коко? – Я ерошу ему перья.
Он все еще не успокоился после нашего столкновения с мальчиком в голубом пиджаке. Да тут еще и Вольтер с его надутым видом!
– И купим хлеба нашим птицам, – добавляет Пьер. – Пусть едят до отвала!
Я собиралась злиться на него за то, что оставил меня так надолго одну, но теперь не могу удержаться от улыбки:
– Где ты достал деньги?
– Я, дражайшая Сорока, продал пиджак и серебряную пряжку с башмака.
– А другая где? – Я гляжу ему на ноги. – Вторую ты не продал?
– Это будет наша еда на завтра.
Я одобрительно киваю. Смышленый он малый, оказывается. Голод учит смотреть на вещи иначе. Серебряные пряжки – это не дань моде, это еда в твоем желудке и ночлег. И если совсем начистоту, то те фруктовые пироги только раззадорили мой аппетит.
Подхватив ларец, мы идем до следующей улицы. Там людей уже больше. Пьер выбирает кафе с крутыми ступеньками, что ведут в подвал. Внутри темно и жарко. На столах горят воткнутые в бутылки свечи. Наверно, Пьера таким не впечатлишь, но я в полном восторге. Мы садимся за столик в углу, кладем под него ларец и запускаем туда же птиц.
На ужин у нас зажаренный целиком цыпленок, которого вкуснее всего есть руками. Наевшись, Пьер заявляет, что никогда не ел ничего лучше.
– Только Коко не говори, – отвечаю я.
Я тайком кидаю кусок хлеба двум голодным птахам под стол, когда замечаю компанию за соседним столом. Они молодые, вроде нас самих. Стучат кулаками по столу, хохоча над шутками, которых я не понимаю. А Пьер, видимо, понимает. Он не сдерживается и обращается к соседнему столу:
– Простите, я думаю, что уместнее было бы сказать vous, а не tu[12].
Юноша поворачивается. Это что, издевательство какое-то? Опять тот мальчишка. Хотя, приглядевшись, я бы не назвала его мальчиком: он уже не ребенок, но еще не взрослый. Лет пятнадцать, наверно.
Он тоже меня узнает:
– Так ваш друг вернулся!
Я не отвечаю. Пьер приветливо протягивает руку, и я яростно шепчу ему на ухо:
– Это тот самый, который вызвался помочь мне на улице. Не верь ему!
Однако уже поздно: они обмениваются рукопожатием. Незнакомец едва сжимает пальцы… повязка с его руки исчезла.
– Меня зовут Себастьян Деламер, – говорит он. – Добро пожаловать в Париж.
Пьер кивает:
– Пьер. Пьер Монгольфье.
Я закатываю глаза к потолку. Вот только этого не хватало. Давай расскажи всему городу, кто мы такие. Что отец, что сын, оба олухи.
– А вы? – обращается ко мне Себастьян.
– Пьер, я думаю, нам лучше уйти, – бормочу я, игнорируя вопрос.
Но меня больше не слушают. Кто-то двигает стулья, кто-то заказывает торт, и вот мы уже сидим за столом с друзьями Себастьяна, которые так же раз одеты и так же важничают, как и он сам. В целях предосторожности мы с Пьером зажимаем ларец между нашими стульями.
– И ногой придерживай, – шепчу я. – И еще ни слова о том, что внутри.
Я посадила на колено Коко и отказываюсь разговаривать с остальными. Да и о чем мне с ними говорить? Я наблюдаю за ними со стороны. Девчонкам вроде меня нечего делать в такой компании.
Однако вскоре я понимаю, что слежу за Себастьяном. Он говорит быстро, музыкально; чтобы услышать его, собеседники склоняются поближе. А еще он то и дело улыбается. Признаться, улыбка у него ничего, милая. Может, не такой он и плохой. Может, я просто не разбираюсь в богачах.
Но потом я кое-что вспоминаю.
– А откуда ты узнал, что мы только что приехали в Париж? – спрашиваю я.
Лица, освещенные светом свечек, поворачиваются ко мне. Себастьян, который только что чему-то смеялся, замолкает.
– Что?
– Ты сказал нам: «Добро пожаловать в Париж».
– Разве? – небрежно спрашивает он. – Что-то я не припомню…
– Да, сказал. – Я смотрю на него в упор. – Откуда ты узнал?
Раздается покашливание. Я перевожу взгляд на Пьера. Вид у него смущенный. Он вполголоса говорит мне:
– Себастьян просто дружелюбный.
– Делаю что могу, – говорит Себастьян. – Да и вы несли этот ящик… Сразу понятно, что вы не отсюда, иначе оставили бы его дома.
Я смотрю Пьеру в глаза. Не говори ни слова.
– Кстати, а что там? – Себастьян привстает со стула и вытягивает шею.
– Ничего.
Румянец разливается у меня по шее.
– «Ничего»? Ни за что не поверю! Вы несете ящик вдвоем. Значит, тяжелый.
– Просто всякие документы, – говорит Пьер. – Боюсь, ничего интересного.
– Не говори ему! – резко говорю я.
Пьер складывает руки на груди:
– Я не думаю, что…
– Может, он английский шпион! – выпаливаю я.
Себастьян, приподняв брови, указывает себе на грудь:
– Так я шпион? Вот что вы обо мне думаете?
Его друзья смущенно смеются. Один сердитый взгляд – и они замолкают.
– Вы думаете, я шпион? – повторяет он уже без улыбки.
– Может, и шпион, – бормочу я. – Откуда нам знать?
Себастьян смотрит на меня с отвращением и поворачивается к Пьеру:
– Вы согласны с ней?
– Ну, нет, я…
– Кто-то же навел ее на такую мысль, – перебивает он Пьера. – Не думаю, что у нее хватило бы мозгов додуматься самой.
– У бедных и темнокожих тоже есть мозги.
Себастьян не обращает на меня внимания. Теперь он целиком занят Пьером.
– Вы нанесли оскорбление моей чести, сэр. – Он смотрит на Пьера в упор.
Пьер бледнеет. Не понимаю, в чем дело. Думаю, на улицах он слышал оскорбления и похуже. Однако все за столом обмениваются многозначительными взглядами, в которых мешаются ужас и радостное предчувствие.
– Почему вы так друг на друга смотрите? – спрашиваю я. – Пьер не сделал ничего плохого. Это я назвала тебя шпионом,
