Небесные преследователи - Эмма Кэрролл

Я в ужасе всхлипываю.

– Я слежу за тобой, Сорока. Запомни мои слова. – Она отпихивает меня в сторону.

И, приняв за секунду самый благообразный вид, мадам Делакруа вежливо желает мне спокойной ночи.

И это самое ужасное. Словно мы с ней на одной стороне, а с Пьером, мадам Верт и даже Одетт я просто прикидываюсь. Но это неправда! Хотя, как я начинаю понимать, моя любовь к обитателям этого дома приносит им одни неприятности.

11

Ночью я не могу сомкнуть глаз и встаю утром сердитая и недовольная. Хоть я и стараюсь с головой уйти в работу, меня не покидают мысли о злосчастном красном ящике. Я размышляю, почему мадам Делакруа не может оставить меня в покое, и, судя по всему, этого не случится никогда. Чем вероятнее победа над англичанами, тем отчаяннее хочет она заполучить ларец. От этих мыслей у меня тяжело на душе.

С фабрики все везут и везут тюки с бумагой. Ближе к обеду прибывает и хлопок. Это немного отвлекает меня от мрачных размышлений. Ярды грубой мешковины, раскрашенной в золотой, небесно-синий и ярко-алый, приводят меня в такой восторг, что я не могу удержаться от широкой улыбки.

Однако с такой тканью работать непросто: мы вчетвером едва справляемся с замерами, а ведь потом надо будет ее разрезать и сшить. Нам нужны помощники, и тут пригождаются таланты мсье Этьена. Надев лучший парик и самый яркий пиджак, он направляется в Анноне за подмогой. Не проходит и часа, как он возвращается со списком имен длиной с реку.

– Они все пообещали, что придут к двум, – сообщает он.

Меня освобождают от моих обычных обязанностей и отправляют обойти все галантерейные лавки на Рю Монтегю и скупить все нитки, какие у них найдутся. Коко в последнее время много царапается и вообще не в духе, так что я решаю для разнообразия оставить его дома.

– Пригляди за ним, хорошо? – прошу я Пьера. – Если он разволнуется, посади в сумку.

Пьер строит гримасу:

– Не стану я надевать эту вонючую сумку. Не переживай ты так! Тебя отправляют в галантерейный, а не в Париж.

Я справляюсь с заданием за полчаса. И все же, когда я возвращаюсь, весь двор усыпан белыми и оранжевыми перьями. Пьер стоит, склонившись над ведром воды, и моет Вольтеру шею.

– Что тут вообще происходит? – восклицаю я и, бросив сумки, бегу к Пьеру.

У него все бриджи запачканы кровью, и ладони тоже в крови.

– Они просто спокойно гуляли и не трогали друг друга. А потом – раз! – и Коко словно с ума сошел. Накинулся на Вольтера. – Пьер щелкает пальцами. – Я не успел и глазом моргнуть. Наверно, испугался чего-то.

Я нахожу Коко под изгородью. У него на крыле проплешина, но, к счастью, рана оказывается совсем неглубокой.

– Дурацкая ты птица. Что тебя так напугало?

Хотя я могла бы и не спрашивать. Это мадам Делакруа, верная своим словам, наблюдает за происходящим.

– Сначала нужно сшить вместе бумагу с хлопком. Затем мы соединим все сегменты, чтобы получился шар в форме слезы, – объясняет мсье Этьен прибывшим помощникам. – Старайтесь сшивать как можно ровнее и делать стежки поменьше.

Пришло столько народа, что в гостиной им было не поместиться, и поэтому их рассадили по всему дому. Наше жилище превращается в мастерскую. Все сидят склонив голову, точно на молитве в церкви. Стоит такая тишина, что слышно, как иголки протыкают ткань и бумагу.

Мне доверили разносить помощникам гороховый бульон в маленьких чашках – угощение от мадам Верт. Обе руки у меня заняты подносом, поэтому Коко остался сидеть в коробке под столом. Мадам Верт сказала, что закроет глаза на его присутствие на кухне. Я очень ей благодарна. После того что случилось утром с Вольером, кухня кажется мне безопаснее, чем двор.

Я заношу поднос в гостиную. Одна из женщин поднимает иголку, чтобы я посмотрела.

– Нитка все время рвется, – сообщает она.

– У меня тоже, – соглашается кто-то.

– И у меня! – пищит женщина у окна. – Стежки не держатся – вот посмотри.

Внезапно все разражаются критикой в адрес негодных ниток.

– Но я только сегодня купила нитки в галантерее, – объясняю я. – Честно, это хорошие нитки.

– Может, чтобы чепчики штопать, – говорит первая женщина. – Но на летающей машине такие стежки держаться не будут.

Работа останавливается. Люди откидываются на сиденьях, прислоняются к стенам, протестующе складывают руки на груди. Я не знаю, что им сказать. Да и станут ли они меня слушать?

Первым я нахожу мсье Жозефа. Они с Пьером измеряют в соседней комнате длину веревок. Я рассказываю ему, что произошло.

– Так совсем не годится!

Он выпускает веревку и задумчиво пихает руки в карманы.

– Нам нужны нитки покрепче, папа. Ничего, найдем, – говорит Пьер.

– И где же мы их найдем? – тревожится его отец. – Мы уже скупили все, что было в галантерее. – Он поворачивается ко мне. – А других ниток в магазине не было, Сорока? Может, лески? Или ленты? Или бечевки?

– Ленты? – Я невольно хмурюсь. – Нет, мсье, там были только пуговицы…

Мсье Жозеф опускает взгляд на собственную куртку и изучает пуговицы. Золотые, блестящие. Он застегивает их одну за другой, а потом расстегивает снова в том же порядке. Я кидаю взгляд на Пьера, и он пожимает плечами: ему тоже неведомо, о чем думает мсье Жозеф.

– Сколько пуговиц было у галантерейщика? – спрашивает мсье Жозеф, все еще глядя на свой наряд.

– Не знаю, я не считала. Несколько лотков.

Уголки его губ приподнимаются в улыбке.

– Несколько лотков, говоришь?

– Да, мсье, несколько лотков.

Несложно догадаться, что последовало дальше.

Оказывается, в каждом лотке помещается около тысячи пуговиц. На всякий случай я затаскиваю на холм три лотка. Помощники, увидев, что все получается, остались заполночь. Они пришивают ряд за рядом крошечных пуговиц к каждому сегменту, а потом пристегивают его к следующему, и так до тех пор, пока не собирают целый баллон в форме слезы.

– Мы использовали восемьсот двадцать семь катушек нитки и аж две тысячи пуговиц, – сообщаю я Пьеру, когда работа закончена. – Как тебе такое?

Он пытается улыбнуться, но вместо этого выходит зевок.

– Иногда мне кажется, Сорока, что ты знаешь слишком много.

Утро в день пробного полета выдается ясным. Я от всей души надеюсь, что это хороший знак. Прошлой ночью я никак не могла заснуть от волнения и тревоги. Если сегодня мы не запустим этот шар, я полечу вместо него.

Мы завтракаем все вместе, и мне кажется, что хотя бы сегодня я