Санька - Виль Фролович Андреев
Но неожиданно храп прекратился, словно захлебнулся. И готовый было закричать Санька вдруг вспомнил. Да ведь это дед, а никакая там не лошадь с большущими зубами.
Приподнявшись на локтях, ничего не увидел. В комнате царил густой черный мрак. Только сквозь щели неплотно прикрытой кухонной двери пробивался слабенький рыжий свет. Оттуда же доносились голоса матери и бабки. Они то начинали говорить громко, то затихали почти до шепота.
— Это не твоя забота! — спорила о чем-то бабка. — Да и поучать меня еще молода! Как хочешь, только нехристем его отсюда не выпущу!
— Но, мама, ты не знаешь Федора. Он добрый, очень хороший человек, а этого мне никогда не простит.
— Простит! — нараспев проговорила бабка. — Куда он денется? Да и чего это может он сделать?
— Тебе ничего, а мне с ним век жить.
— Ну и живи, коли мил. Я с этим давно уж смирилась. Только душу мальца спасать надо. Иначе не внук он мне! Видеть его не желаю.
Санька лежал не шелохнувшись. Чего это бабка привязалась к матери, что ей надо? Спасение какое-то выдумала. Только от кого и зачем надо спасать его, Саньку?
Некоторое время молчали. Слышалось шарканье подошв о пол и скрипение половиц.
— Простудить можно, — наконец вяло возразила мать.
— Это в купели-то? — ужаснулась бабка. — Да ты в своем уме, баба! Одумайся, Татьяна! Не гневи Всевышнего! Грех на душу не бери!
И опять тихий, покорный голос матери:
— Ну, что же. Пусть будет по-вашему.
От возмущения, что мать все-таки согласилась, Санька чуть не закричал. Не нужны ему никакие купели! Пусть берет их себе бабка, раз уж ей они так понадобились. Только что толку кричать? Бабка вон какая упрямая, ее ни за что не перекричишь. Надо просто убежать и где-нибудь спрятаться.
— Давно бы так, — довольно проговорила бабка. — А то заладила: Федор, Федор! Ну и пусть Федор! Мне-то что!
С присвистом дышал дед. Из кухни доносилось глухое потрескивание горящих в русской печи дров.
Тараща глаза в темноту, Санька силился вспомнить, где это слышал слово «купель»? Но вспомнить не мог. Он и не знал, что это такое. Потому-то оно и пугало его. И так захотелось, чтобы сюда, вот прямо сейчас, приехал отец. Уж он-то не уступил бы упрямой бабке. Нахмурил бы брови и сказал: нечего командовать — и точка! Что-то он сейчас там делает один? Наверное, на работу собирается, в правление, а потом поедет на гору, где валят лес. Ух, как здорово грохаются там на землю толстенные сосны! А он не боится, потому что вообще ничего не боится. А если и возит с собой ружье, так для того, чтобы подстрелить по дороге какую-нибудь дичь.
Санька не сразу заметил, что потолок посерел, словно покрылся налетом пепла. Светало. Стекла окон, пухлые от инея, обозначились белесыми четырехугольниками на фоне черных стен.
Неожиданно дед перестал храпеть. Топчан заскрипел, дед сладко зевнул и, кашлянув, громко позвал:
— Эгей, сорванцы! А ну, вставать!
— А я давно не сплю, — похвалился Санька.
— Вот и молодца! — прогудел дед. — А чего ж ты тогда не поднимался? С ленью в прятки играл?
На втором топчане завозился Натолька. Он хмыкнул и заявил:
— А я еще раньше проснулся, а не хвастаюсь.
Санька задумался. А что если и на самом деле Натолька проснулся раньше? Кто его знает. Надо бы спросить у него про купель. Что это такое?
За завтраком Санька не спускал с бабки глаз. В каждом ее движении чудился ему скрытой тайный смысл. Бабка изредка вскидывала глаза и на ее сухом, похожем на камень, лице появлялась жесткая усмешка, от которой мурашки пробегали по спине и голова невольно втягивалась в плечи.
После завтрака дед достал из кармана расшитый кисет, набил трубку и обратился к Санькиной матери:
— Ну, как, Танюша, не передумала?
— Что ты, тятя! Договорились же!
— Ну, спасибо, дочка, — закивал он головой. — Да я тебя бы и не стал беспокоить. Так уж вышло. Летом дров не заготовил впрок. Приходится теперь. Хворал я летом-то.
— А чего это ты перед ней исповедуешься! — жестко заметила бабка. — Дочь, поди. Вырастил, выкормил, пусть помогает!
— Все оно так. Да неловко. Приехала погостить, а я скорей ярмо на шею.
— Ничего с ней не случится. Молодая. Не переломится.
Санька теперь уж ненавидел бабку. Каждое ее слово вызывало в нем немой протест. У, какая Баба-Яга! Лучше уж с дедом да с матерью в лес пойти, чем тут оставаться.
— Мам, — попросил Санька. — А меня возьмете?
— Куда уж тебе! — рассмеялся дед. — Мал! Замерзнешь! Да и скучно там будет. А здесь Натолька. Вот и поиграй с ним.
Очень не хотелось оставаться, Да как это можно не послушать деда. Он ведь лучше бабки.
— Вы только поскорее приходите, — попросил Санька.
Выкурив трубку, дед неторопливо начал собираться. Одел меховую шапку-ушанку, пимы с высокими, выше колен, голенищами, долгополую шубу и, окрутив вокруг пояса красную опояску, хлопнул рукавицами.
— Ну, поехали?
Мать достала из-под лавки пилу, оглянулась на Саньку, ободряюще кивнула ему головой и улыбнулась.
— Будь умницей, сынок! Слушайся бабушку!
— Ага, — ответил Санька и стал одеваться. — Я вас провожу.
До поскотины недалеко — рукой подать. Дошли быстро. Можно бы пройти еще, да не пустил дед. Остановился, подтолкнул Саньку в спину и сказал:
— Будет! Беги-валяй обратно.
Санька подождал, пока они не скрылись за деревьями, и пошел назад. Но едва сделал несколько шагов, как из-за домов выскочил огромный черный пес, подбежал, ткнулся черным носом в шубейку, обнюхал Саньку и остановился, наклонив голову и высунув язык. Глаза у пса озорные, веселые. Умей он разговаривать, так, наверное, сказал бы сейчас: давай побегаем.
Поначалу Санька перепугался, прямо-таки окаменел. Но пес начал прыгать, забавно вскидывая задом, и уже через минуту Санька гонялся за ним, захлебываясь от смеха.
Вскоре, однако, скрипнула в ближайшей избе дверь, пес навострил уши и умчался.
В веселом настроении переступил Санька порог бабкиной избы и хотел было уж раздеваться, но в это время выглянула из-за печи бабка и всплеснула руками.
— Эвон! — пропела она. — Явился! А кто за тебя будет ноги обметать? Ай, все еще няньку надо? Видал голик на крыльце? Вот и не ленись наклониться. Экий барчук!
— Я сейчас, — сконфузился Санька и выскочил за дверь.
Голик грубый, из корявых прутьев, перевязан грязной тряпицей. Черен толстый, рукой не
