Санька - Виль Фролович Андреев
— Вот! Хоть и узнает! Чихала я на него!
Санька нахмурился. Как же это так? Выходит, бабка хочет сделать что-то такое, что не понравится отцу? А уж если отцу не понравится, значит это очень плохое. Ишь ведь как злится старая! Даже кукиш показала. У, вреднющая!
— Натоль! — позвал дед. — Поиграл бы с братом в горнице.
— Ага, — с готовностью согласился Натолька. — Идем-кось, что-то покажу.
Санька с неохотой последовал за братом. Ишь ведь какой хитрый дед — не захотел, чтобы Санька слушал разговор, вот и заставил Натольку.
Во второй комнате было просторней. У стен, накрытые пестрыми, сшитыми из разноцветных лоскутков, одеялами стояли три топчана. Пол закрывали две большущих медвежьих шкуры. Желтоватый свет из кухни падал на бурую густую шерсть, отпечатывался на противоположной стене ровным квадратом.
Небрежно пнув шкуру, Натолька похвастал:
— Этого тятька взял, в прошлом годе, а второго дед. Рогатиной. Из берлоги! Вот мяса-то было! На всю зиму!
Медвежатина и шкуры медвежьи не были Саньке в диковинку. У себя в поселке доводилось видеть и покрупнее. И все равно на эти смотрел уважительно. Только смешно, деду, который убивает таких огромных медведей, бабка запросто показывает кукиш и он ничего.
Рассматривая комнату, заметил в полумраке на стене, прямо над топчанами, две пары ветвистых рогов. Одни гладкие, с острыми кончиками — оленьи, другие мохнатые и тупые — маральи. На гладких висело одноствольное тяжелое ружье-берданка и в лоснящихся кожаных ножнах — кинжал с роговой рукояткой.
Натолька забрался под топчан и что-то там двигал, пыхтя от натуги.
— Помоги, что ли! — наконец, позвал он сердито. — Стоишь как истукан!
Санька опустился на четвереньки, увидел небольшой сундучок, с готовностью ухватился за скобу и потянул. Сундучок сдвинулся и выехал на освещенное место. И тотчас Натолька, будто боясь, что его опередят, навалился сверху на крышку.
— Сам открою!
Санька отвернулся и обиженно проговорил:
— А я и не собирался. Больно надо!
Натолька понял, что пожадничал зря, и сказал примирительно:
— Ладно, не дуйся. Вот погляди. — И вытащил из сундучка длинный обоюдоострый нож. Взмахнул им над головой, словно саблей, и вытянул вперед руку, любуясь, как тускло отразился огонек лампы на лезвии. — Знаешь, что это такое?
Санька забыл про все на свете. Такого ножа не видывал он еще никогда.
— Ух, ты! — воскликнул он. — Вот это кинжал!
— Тоже мне — кинжал! — рассмеялся Натолька. — Это штык! Японский! Дед с войны привез! Мне подарил! В ножнах! Тоже железные!
Санька откровенно вздохнул. Вот ему бы такой! Натолька, довольный произведенным эффектом, спрятал штык обратно в сундучок, немного еще покопался в нем, гремя железками, и поднял лукаво-торжествующие глаза.
— А это ты видел!
У него в руке появился настоящий наган. Наган, правда, был с изъяном — поржавел и конец ствола кто-то словно ножом срезал наискосок. И все-таки это был наган, а не железка. У Саньки совсем захватило дух, а Натолька, обхватив обеими руками рукоятку, нажимал на спуск, курок щелкал, и как живой поворачивался барабан.
— Вот, поправлю ствол, да раздобуду патронов, — деловито сообщил Натолька. — И стану с отцом ходить на охоту. А что? Знаешь, какой у нагана бой? Медведя — раз плюнуть! Хресь, и насквозь!
Санька тихонько про себя улыбнулся. Ишь, прыткий какой! Медведя насквозь! Да, медведь, он задерет в два счета! Расхвастался! Однако в глубине души шевельнулась зависть Что же это? У Натольки и штык и наган взаправдашние, а ему покупают железные паровозики, в которых совсем ничего нет. Правда, и паровозиком играть можно, но штык! Это да! Только куда там! Однажды Санька выменял у Мишки рукоятку от сабли, так мать выбросила ее, да еще и наругала.
— Эй, сорванцы! — донесся из кухни голос деда. — Айда ужинать!
Санька еще раз поглядел на сокровища брата и пошел на кухню, неотступно думая о том, как потребует у отца и матери, чтобы и у него были такие же игрушки.
На кухонном столе, поблескивая начищенными боками, весело напевал огромный медный самовар. Бабка разливала чай, а мать, в выцветшем бабкином фартуке, на столешнице нарезала хлеб.
Натолька потянул Саньку в угол, за стол, и там притих, спрятав руки между колен.
— Смотри! — шепотом предупредил он. — Не начни есть первым. Деда не любит.
Санька кивнул головой и так же тихо спросил:
— А почему?
— Так надо! — недовольно буркнул Натолька.
Мать и бабка удивленно поглядели на мальчишек и опять занялись своим делом.
— А где твой отец? — не унимался Санька.
— В лесу. На охоте. Скоро вернется. С дичью.
— А мать?
Натолька фыркнул: вот, мол, пристал репей, однако ответил, кивнув головой на окно:
— Там. У нас свой дом. Только я все равно у бабки жить буду!
Санька не стал докучать новыми вопросами — чего это Натолька сердится? Может думает, что я хочу здесь остаться? Как бы не так! Жить с такой вреднючей бабкой? Вон как сердито косит на него глазами.
Погремев умывальником в углу у печи, дед вытер руки расшитым красными петухами холстяным полотенцем и попросил бабку:
— Позвала бы Трофима. Как-никак привез, намерзся. Угостить бы.
Бабка швырнула миску с нарезанным хлебом на середину стола и, зло поджав губы, ехидно пропела:
— А на что он тебе? Ай у него своей семьи нет? Неча мужика от дома отваживать!
— Вот те на! — изумился дед. — Так уж и отважил!
Бабка отвернулась и полезла в шкафчик.
Дед, насупившись, кашлянул в кулак, опустился на чурбак и потянулся к стоящей на окне бутыли с мутной белесой жидкостью. Ловко выдернул из горлышка выструганную из деревяшки пробку, налил в порожнюю кружку и строго глянул на женщин:
— Вам налить?
Бабка сердито отмахнулась, а Санькина мать виновато сказала:
— Не надо, тятя.
— Ну, дело ваше, — прогудел дед. — Было бы предложено. Мне больше достанется.
Он перекрестился и весело поглядел на Саньку.
— Ну, за ваш приезд!
Дед пил крупными глотками и на шее у него двигался вверх-вниз, вверх-вниз большой кадык. Опорожнив кружку, отставил ее в сторону и, втянув голову в плечи, большим рыжим ногтем стал ковырять луковицу. Когда она сочно захрустела у него в зубах, все, точно вспомнив, зачем сели за стол, потянулись за хлебом.
* * *
Ночью Саньке приснился страшный сон. Будто скачет он на неоседланной лошади. Скачет быстро. А лошадь вертит головой, поджимает уши и то и дело норовит куснуть Саньку за голую коленку огромными рыжими зубами. От страха заходится сердце, Санька съеживается, подтягивает к животу ноги, в уши
