Санька - Виль Фролович Андреев
— Приехали! Приехали! Приехали!
Мать открыла глаза и потянула Саньку за полу шубейки:
— Да тише ты, — укоризненно проговорила она. — Вывалишься!
Сани остановились у самой крайней бревенчатой избы с двором, обнесенным крепким высоким забором. И дом и забор от времени побурели, казались на фоне снега почти черными.
В замерзшем до половины окне появилось чье-то лицо и тут же скрылось. Хлопнула дверь, заскрипели ступеньки крыльца и, немного погодя, простуженно скрипя, раскрылись ворота. В них появился дед. Тряхнув белой кучерявой бородой и придерживая одной рукой наброшенный на плечи полушубок, пробасил:
— Айда, въезжай!
Не дожидаясь, когда кошовка въедет, Санька спрыгнул с нее и вбежал во двор. По ступенькам выскобленного до желтизны крыльца спускался ему навстречу мальчик. Ростом он немного выше Саньки, лицо продолговатое, смуглое, глаза черные, недовольные. Остановившись на предпоследней ступеньке, стал молча разглядывать Саньку.
— Ну, что же ты, Натолька! — повернулся к нему дед. — Веди парня в избу.
Мальчик оживился, схватил Саньку за рукав и потянул на крыльцо. В это время там, наверху, появилась длинная костлявая старуха с шрамом через всю правую щеку и, преградив мальчишкам путь, подозрительно оглядывала приехавших. Заметив мальчишек, она отступила к стене, пропуская их, и протяжно сказала, нацелившись на Саньку тяжелым взглядом.
— Эвон ты какой!
Санька остановился, надеясь, что бабка скажет еще что-нибудь, но она, словно забыв о его существовании, снова сощурясь глядела на кошовку, около которой копошилась мать.
— Идем! — напомнил Натолька.
В избе было сумрачно. Пахло квашеной капустой, крепкой махоркой и чем-то кислым. Захлопнув дверь, Натолька выпустил Санькин рукав, пробежал в угол и тряхнул коробком спичек.
— Отец сам делает! — с гордостью объявил он и чиркнул о коробок. Спичка ярко вспыхнула, разгорелась. Натолька запалил фитиль лампы, спросил: — Умеешь зажигать?
— Нет, — с легкой завистью ответил Санька и вздохнул. — Мне не разрешали.
— Эх, ты! Не разрешали! — наставительно упрекнул Натолька. — Сызмальства надо всему учиться. Потом некогда будет.
Примерившись сбоку, он ловко набросил пузатое стекло. Лампа пустила в потолок струйку черного дыма и засветилась ровно и ярко. Теперь Санька разглядел дощатый стол, лавки вдоль стен. У стола грузные чурбаки, отпиленные от целого дерева и служившие вместо табуреток. Слева дверь в другую комнату. В левом же углу на полке, под самым потолком, портреты в золоченых, массивных рамках. На одном — бородатый дед, похожий на дядьку Трофима. На другом — женщина с тощей шеей и младенцем на руках. Младенец косил глазами и неловко упирался в колено матери короткими толстыми ногами.
Лицо у Саньки горело с мороза. Жгло щеки и глаза. Так бы и плеснул на них холодной водой. А тут еще печь. От нее веяло сухим жаром. Санька скинул шубу и шапку и стал продолжать разглядывать избу.
Натолька грыз ноготь и придумывал, о чем бы это заговорить.
— А чеснок ты можешь съесть? Без хлеба? — наконец спросил он. — И чтобы не поморщиться.
Санька пожал плечами и неуверенно ответил:
— Не знаю. Я не пробовал.
— А ты попробуй! — обрадовался Натолька и полез на печь. — Держи! — крикнул он оттуда и сбросил большую головку чеснока.
Сели на пол. Санька отделил от головки зубец и стал отколупывать сухую шкурку непослушными озябшими пальцами. Остро запахло чесноком. Шкурка липла и не хотела отделяться.
— Во, гляди! — объявил Натолька и стал жевать свой зубец, все сильней расширяя глаза. — Видал! Теперь давай ты.
— Сейчас, — отозвался Санька, примериваясь, как бы половчее начать, а у самого от одного вида чеснока во рту стало горько. — Сейчас, — повторил он и набрал полные легкие воздуха.
Как огнем опалило рот. Санька невольно сощурился, на глазах выступили слезы. Натолька торжествовал.
— Вот и не можешь! Вот и не можешь! — закричал он, хлопая себя по коленкам.
Санька хотел сказать, что еще не научился, что вовсе и не поморщился, но в это время распахнулась дверь, в избу ворвались клубы пара, побежали по полу к столу и исчезли под ним.
— Эге! — пробасил, входя, дед. — Ну, коли дело дошло до чеснока — все в порядке. Значит, подружились. А то как же? Хоть и сродные, а братья.
Санька знал, что Натолька приходится ему двоюродным братом, а дед назвал по другому.
— Как это, сродные? — спросил Санька.
Дед весело гоготнул и добродушно загудел:
— Ишь ты! Скорей уж и как. А много будешь знать — скоро состаришься.
Санька удивленно поглядел на него, стараясь понять, почему так — если много знаешь, то состаришься? Отец, наоборот, постоянно говорит, что надо больше знать, чтобы быть умней и лучше. Только собрался об этом спросить, как снова распахнулась дверь и в избу вошли мать и бабка.
— А где же твой партейный? — обратилась бабка к матери. — Ай, погнушался приехать к нам?
Санька не сразу сообразил, о ком речь, поглядел на мать. Она села на лавку и, опустив голову, теребила пальцами пуговицу.
— Почему погнушался? — ответила тихо. — Федя очень занят. Не смог.
— Ну, ну, рассказывай! — скривила бабка губы. — Не смог! Гляди ты, министер какой! Не схотел! Вот что я тебе скажу! За родню нас признавать не желает!
Мать молчала, а у Саньки закипело все внутри. Ругают отца, а ей хоть бы что. Да ведь он ни за что такого не разрешит. Вон не так давно, когда соседка попробовала сказать, что мать плохая хозяйка, он так ее отчитал! Теперь при отце боится мимо окон пройти. Почему же мать не скажет, что хороший он, что все его называют по имени-отчеству. Эх, отругал бы сейчас бабку, да нельзя — мал еще. А обидно, что нельзя.
Бабка, зная, что ее никто не переспорит, продолжала допытываться.
— Поди, и мальца не дал крестить? А? Ну, чего молчишь?
За мать вступился дед, видать, пожалел.
— Отстань ты от нее! — прикрикнул он на старуху. — Накорми сперва, дай отдышаться с дороги. Не видишь, устала.
— Эх, Татьяна… — вздохнула бабка и загремела у печи.
— А что Татьяна? — проворчал дед. — Эка беда! Вот приедет батюшка — и дело с концом.
— И то верно, — неожиданно обрадовалась бабка.
Санька не понял, о чем они говорят, но насторожился. Мать испуганно поглядела на бабку и еле слышно прошептала:
— Боюсь я. Попадет мне от Федора.
— Ничего, — успокоил дед. — Никто и не узнает.
Санька опять ничего не понял, сидел,
