Санька - Виль Фролович Андреев

селе, но и во многих близлежащих деревнях. Столь широкую известность приобрел он благодаря исключительному мастерству класть печи. В этом он был непревзойденным мастером. Печи хорошо топились, не дымили и долго держали жар.

Но шли годы. Подступила старость, пришлось забросить любимое и доходное ремесло. Попробуй-ка в такие годы помеси раствор, да посиди на корточках у кладки. Суставы начинают скрипеть, а поясница, словно гвоздей в нее насовали — не распрямишься. Занялся бы чем-нибудь другим, да за печным делом ничего больше не постиг, вот разве только плести корзины, да мастерить туески из бересты. Тем и жили вдвоем с сестрой, такой же старой и немощной. Он делал корзины и туески, а Аграфена продавала их на сельском рынке.

С давних времен жил у стариков грязный лохматый кот по прозванию Самурай. За озорство в избе, да пакостничание в подполе Аграфена постоянно грозилась отдать его татарам на мыло, да, видать, не простое это дело вынести приговор существу, с которым прожил столько лет. Одолевала жалость. Самурай, похоже, это понимал и пакостил еще больше.

Жена Ильи Семеновича умерла давно. Двое сыновей погибли на германской. Третий вместе с Мужем сестры был расстрелян белыми в гражданскую, и совсем по пустяковому случаю.

Село несколько раз переходило из рук в руки. То появлялись в нем красные, то снова налетали белые. Дом Аграфениного мужа стоял на возвышенном месте, и белые всякий раз занимали его под штаб. Вот и случилось, что после одного из сражений в село снова вернулись белые. Аграфенин мужик не то, чтобы польстить офицеру, не то ради красного словца взял да и сказал:

— Я думал свежи, а они все те же.

Офицер побагровел, заорал, что, дескать, свежих захотелось, может красных? И приказал расстрелять вместе с оказавшимся в ту минуту в доме пятнадцатилетним мальчишкой — сыном Ильи Семеновича.

С тех пор и стали замечать односельчане за старым Пителимовым странности. Начал он подбирать одиноких бездомных старух и жили они в его доме, как самые ближайшие родственницы. Говорили даже, будто рехнулся старик на склоне лет, из ума выжил от горя. Но мало кто знал истину. Потеряв семью, Илья Семенович сделался особенно чувствительным к человеческому несчастью и всеми силами старался скрасить чужое горе, чужое одиночество, чужую беду.

Рассказывали еще, будто в голодные двадцатые годы, когда тысячи людей отправлялись из городов в деревни, чтобы выменять на вещи хоть немного продуктов, подобрал Илья Семенович на дороге в село окоченевшего, замерзающего человека с черным футляром в руках, привез его к себе в дом, да так и оставил у себя. Человек этот будто бы очень хорошо играл на скрипке. В долгие зимние вечера, да и не только в зимние, собирались в доме Пителимова соседи послушать жалостливую, пробирающую до слез, игру спасенного музыканта. До сих пор старожилы села вспоминают музыканта, а вспомнив, пригорюниваются, будто снова слышат стоны скрипки.

Но годы не стоят на месте. Со временем постояльцы перемерли, и опять остался старый вдвоем с сестрой. Свой большой крестовый дом обменял на маленький, и как знать, быть может, закончили бы старики свои дни забытыми, на отшибе у жизни, если бы однажды у окон их хибарки не остановился всадник — председатель местного колхоза Прохор Петрович Буров, и предложил перебраться в свой прежний дом и присматривать за ребятами.

В свой прежний дом перебраться, понятно, неплохо. Интернат тоже название громкое. Но не слишком ли стары для такого дела? Потом и годы не те, и где им неграмотным помогать целой ораве ребятишек? Вот разве только позаботиться о них, да еду сготовить. Это, пожалуй, можно. Голодом не останутся.

И стал с этого дня дед заведующим интернатом, а попросту общежитием. Дед ожил, повеселел. Заскорузлую свою бороденку расчесывать стал, как в былые времена. И сделалась она кудлатой, пушистой. Не забывал и на сестру покрикивать, если замечал что неладное. Обежал районные организации — доставал то доски, то кирпич, то еще чего. Аграфена тоже не сидела без дел. Побелила избу, выскоблила до желтизны полы, отмыла стекла в оконных рамах — их и не видно стало. А как привезли деревянные топчаны, да расставили их по комнатам, принялись за двор. Через неделю все блестело. Ну, а новоселов ждать пришлось не долго. Нагрянули с последним днем августа, сразу из нескольких деревень, и завертелось колесо.

О знаменитом печнике Пителимове Санька знал и раньше. Когда-то давно, когда Санька был еще маленьким, клал старик у них печь. Но каков этот печник в лицо не запомнил. В воображении рисовался могутной да широкоплечий старичина, которому подкову перегнуть ничего не стоит. Разочароваться пришлось при первой же встрече. Дверь открыл щупленький, долгоносенький старичок с лысой островерхой головой, с обвислыми плечами. Не сразу и поверил, что это и есть тот самый Илья Семенович, знаменитый печных дел мастер.

— Что скажешь, добрый молодец? — певуче спросил старик. — Ай, разыскиваешь кого?

Санька от неожиданности разинул рот и остался стоять в притворе, разглядывая деда.

— Гм, — промычал дед. — Да ты никак язык проглотил. Аль чего испугался?

«И в самом деле, чего это я?» — опомнился Санька.

— Да, вот, — пролепетал он наконец. — К вам вот. То есть в интернат хочу, — и заторопился, чтобы высказать сразу все. — Я не здешний. У людей жил. Вот ушел. Сюда. Вот.

— Уразумел, — понимающе кивнул головой дед. — Значить, вот, ушел. Это что же, поперли тебя, али как?

— Да, нет, — поморщился Санька. — Сам ушел. Мы с Мишкой из одного поселка.

— Так, так, так, — задергал дед бородой. — И кто же ты такой будешь?

— Да это Санька, председателев сын, — крикнул, высунувшись из двери, Мишка.

— Цыц, ты! Варначья душа! — притопнул на Мишку дед.

Мишка так быстро захлопнул за собой дверь, что Санька даже испугался — не прищемил ли он носа.

— Значит, вот кто ты таков? — проговорил старик. — Это Федора, что ли, сын?

— Ага.

— Знаю, знаю, — склонив голову к плечу, проговорил дед. — А как же! Ведь он мне помог пенсию выхлопотать. Ну, а печь-то как? Не дымит?

— Нет.

— Ну, ну. Да чего это мы с тобой в дверях разговорились. Заходи, мил человек, заходи, — уступая дорогу, попятился дед. — А твой дед жив еще?

Санька подивился: как это еще жив? Ясно дело, жив. Однако ответил односложно: дескать, ага и все.

Старый искоса поглядел на Саньку и в раздумье произнес:

— Давненько мы с ним не виделись. Давненько. А ты, стало быть, здесь жить хочешь?

— Здесь.

— Ну, куда тебя девать? Вот только спросим еще