Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

– Мне?..

– Вам. Я подумал… То есть хотел… – Он запнулся, выдохнул нервический смешок, пригладил волосы свободной рукой. – Чёрт побери! Я с вами как опять в училище вернулся… Слышал бы всё это учитель словесности!

Бересклет тоже не сдержала смешка, но больше не из-за сказанного – не знала она этого учителя и в глаза не видела! – а от всё тех же смущения, волнения и неловкости.

– Я хотел просить вашего разрешения ухаживать за вами, коль уж до вашей матушки отсюда не добраться и нельзя чин по чину говорить с ней.

– Ухаживать? – испуганно вскинулась Антонина. Конечно, она с самого начала ждала чего-то этакого, потому что и мундир, и робел он не от одних только невысказанных извинений, но всё равно – не была готова.

Ни к чему не была готова, а в первую очередь – к нему, вот такому, неуверенному, словно безусый юнкер. Немногословный, хмурый, решительный Березин, и вдруг – вот…

– Вы мне очень нравитесь. Я и сам до сего дня не понимал, насколько, – проговорил он тихо, увереннее, явно сумев взять себя в руки. – Вы не только красивы, но умны, решительны и благородны. И я почту за честь, если вы дозволите… – Он опять запнулся, запутавшись в словах, и Антонина поспешила сгладить неловкость:

– Вы мне льстите, я совсем не такая!

– И такая, и ещё лучше! – заверил он, поймал её ладонь, заставив вздрогнуть от неожиданности. Бережно вложил в тонкие пальцы хрупкие стебельки тундровых цветов, но после не выпустил руки, спрятал в своей – широкой, твёрдой, горячей. – Признаться честно, я весь день придумывал, что сказать, и вроде неплохо выходило. Верите – ни слова не помню! – Улыбка вышла кривоватой, но тёплой.

– Надо было записать, – предложила Бересклет, насилу оторвав взгляд от цветов и подняв его на лицо мужчины.

Всё же удивительно хорошо ему без бороды…

– Бумаги и карандаша не было. Да и как, если я цветы собирал?

– Весь день? – недоверчиво уточнила она.

– С перерывом, – со смешком сознался он. – Заходил сюда, но вы, верно, ещё из больницы не вернулись. Зато мундир вот достал…

– Вам очень хорошо в нём! Вы сразу как-то…

– На медведя не похож? – предположил Сидор с прежней скошенной улыбкой.

– Да.

Пару мгновений они оба неловко помолчали, а потом Березин что-то буркнул себе под нос – ругательство, кажется, – мягко обхватил её подбородок кончиками пальцев свободной руки и обжёг губы поцелуем. Ласковым, тёплым, но настойчивым и куда более уверенным, чем слова.

Антонина растерялась, замерла, вспыхнула так, что чувствовала: проведи пером по щеке – полыхнёт! Но не отстранилась, даже и не подумала. Ухватилась за китель, оттого что ноги показались в этот момент неверными и слабыми, а мягкого прикосновения мужских пальцев к подбородку явно недоставало для того, чтобы устоять.

Пары мгновений Сидору хватило, чтобы понять и поверить. Он выпустил её руку, и горячая ладонь легла на талию, вторая – осторожно погладила шею, мягко накрыла затылок. Девушка отвечала – не слишком уверенно, но охотно, – и её доверчивое тепло в руках грозило вовсе лишить головы, особенно когда, осмелев, тонкие прохладные пальцы скользнули по коже вдоль жёсткого шитого воротничка кителя, прошлись за ухом и неуклюже запутались в волосах. Чувство, словно его вновь контузило: шум в ушах, ни единой мысли в голове и не понять, на каком ты свете – на этом или уже на том.

Он днём и сам не сразу понял, отчего так взъярился на Марата Колодина. Бабник-то он бабник, конечно, но не насильник и ничего дурного не сделал бы Антонине даже наедине. Напугал бы если только, и то вряд ли, не из боязливых госпожа Бересклет. Но такая злоба взяла, что этот дамский угодник решил с его экспертом счастья попытать, что насилу сдержался от рукоприкладства, вывел просто и настоятельно посоветовал держаться от девушки подальше, пока впрямь не приболел парой рёбер, а то и ногой или рукой.

Потом уже, когда его самого вон выставили, Сидор понял, что не забота о благополучии Антонины им двигала, а обыкновенная ревность. Он прошёлся до порта, пытаясь проветрить голову и разобраться в себе, сунулся было поговорить с Верховыми, но, к стыду своему, понял, что не в том нынче состоянии, чтобы вести дознание. Вообще ни в каком состоянии, если честно. Голоса вокруг сливались в гул сродни шёпоту прибоя, на складе чем-то громыхали – от этого вмиг разболелась голова. Тяжело, давяще, в затылке, как часто бывало в госпитале поначалу.

Врач предупреждал, что головные боли возможны, и порой от шума они беспокоили, но стоило покинуть Петроград, и всё как рукой сняло, Березин уже и думать забыл об этой напасти. А тут опять – нате, только от беспокойства и переживаний, а не от звуков.

Он сам не заметил, как ноги принесли к дому. Подумал, что оно и к лучшему, и сразу извиниться перед Антониной будет самым верным поступком, вот только девушки в избе не оказалось. Холодно и тошно на миг сдавило горло от мысли, что она с Томским, и тут Сидор уже рассердился на себя.

Он немного посидел в тишине и сумраке избы, выпил чаю, подмечая мелкие изменения, постигшие убранство с появлением Бересклет, успокаиваясь и размышляя. Отыскал мерзейшей горечи порошок, который прописывали ему от боли. Немного посомневался, стоит ли пить – сколько лет лежал! – но махнул на это беспокойство рукой и всё-таки принял, зажевав куском хлеба: голова и без того бедовая, а боль совершенно лишала способности думать.

Антонина не вернулась, но порошок вскоре помог. В мыслях появилась ясность, которой так недоставало, и она позволила найти простое, очевидное и самое разумное решение. Если ему эта девушка пришлась настолько по сердцу, то не рычать на неё надо и не отгонять всех нестарых мужчин, словно зверь какой, а сказать о том словами. Это, конечно, посложнее, чем Колодину в морду дать, но куда правильнее и полезней.

Красиво, с фантазией ухаживать за девушками, так чтобы восхищать и изумлять, вдохновенно флиртовать и очаровывать Сидор отродясь не умел. Пытался когда-то научиться, и друзья у него были, которые хитрой наукой владели в совершенстве и всё пытались – не без смеха, конечно, но от души – помочь товарищу. Но тот неизменно чувствовал себя очень глупо и выглядел скорее нелепо, чем привлекательно. Тут ему разве что со статью и выправкой повезло, трудновато было с его ростом и сложением затеряться среди товарищей. И сосватанную родителями невесту он принял даже с некоторым облегчением: хорошая девушка, чего бы не жениться!

А тут ни на кого решение не переложишь, самому надо выкручиваться. Так что он достал мундир, который надевал только на приём к градоначальнику, и то не всякий раз, и отправился за цветами. Так-то их здесь не достать, а сейчас тундра в цвету. Правда, собирать букеты ему прежде не доводилось, но зато тишина, покой, мелкая взвесь дождя и живая, свежая помесь запахов окончательно вернули душевное равновесие, уняли отголоски боли и помогли собраться.

И взглянуть, наконец, спокойно на всё, что было и есть. Понять и признаться себе: худшее, что может с ним случиться сейчас, это возвращение жизни на круги своя, в ту колею, по которой она катилась до приезда Антонины. Если она уедет в Петроград, а он – останется здесь, то это выйдет даже хуже смерти. Не оттого, что сердце, как пишут в стихах, остановится без зазнобы, просто…

Вся прежняя жизнь – с приезда сюда и даже до