Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

от страшной сказки это не умаляло. А в устах гостя история звучала именно как сказка, которую впору какой-то беззубой старухе рассказывать детишкам у догорающего очага зимой, когда страшно воет вьюга и кажется, что за тучами нет больше солнца, весна не придёт никогда, а всё, что осталось в мире живого и тёплого, – это огонь в печи и люди вокруг него.

Буря налетела с моря. Лыгъоравэтлан – «истинные люди», как чукчи называли самих себя, – умели предсказать погоду. Эрыквын – ещё молодой, но шаман сильный, умелый. Так что тоже умел. Буря должна была прийти через несколько дней. Молодой охотник шагал к дому уверенно и спокойно. Он знал каждый камень, каждого хозяина места, каждую былинку. Духов здешних наперечёт знал, договориться умел. И что там оставалось до стойбища? Пара часов! Тин’ыт на ногах, в них по тундре идти – хорошо! И добыча богатая: дикий олень, и куропатки, и горностаи. Санки тянуть тяжело, но приятно.

Но он не успел. Ветер налетел вдруг, завьюжил, заморочил. Поднял снег, задул – со всех сторон сразу, залепил глаза. Сумерки стали. Хотел Эрыквын переждать буран, да вдруг сквозь посвист ветра – вой волчий. Справа, слева, сзади – страшно! К ружью пара патронов осталась, и то на мелкую дичь, а ветер толкает в спину, рвёт постромки с санками, порошит глаза чёрным.

Тут-то понял Эрыквын, что не просто волки к нему привязались – кэль-эт! Пришлые духи, откуда прилетели – не понять. И буря-то непростая – духи шалят. Он тут же призвал на помощь своих охранителей, пообещав им всю добычу: тут уж не до санок, самому бы ноги унести!

Согласились охранители, восстали на пути кэль-эт, увели их за собой, а Эрыквын дальше бегом побежал. Шаг-другой – вырвался из бурана, глянул назад – туча на земле разлеглась. Кругом безветрие, и небо ясное, и мороз, и снег лежит, а за спиной – круговерть.

Поблагодарил духов, пошёл дальше. И – снова темень кромешная, носа своего не видать. Тут-то сразу смекнул охотник, что опять кэль-эт попались, да как бы не те же самые – сильны! Бросился ему на плечи кто-то, давай шею драть, скулит, обережных узоров боится, жгут. Только злобы много, страшна злоба, и боль никакая не остановит!

Тут уж Эрыквын подумал: неспроста кэль-эт к нему пристали. Точно навредить кто-то хочет, со свету сжить. Кургэн’эн’ыльын! Шаман, злой, сильный, натравил! Но что ж, не сдаваться же! Достал огниво, самого могучего своего охранителя, высек искры. Раз, другой ударил – вспыхнул кэлы, заверещал, помчался прочь. А огниво пылью рассыпалось: так могуч оказался враг. Поспешил шаман вперёд, от усталости шатался. Одежда от крови отяжелела, амулетов вовсе не осталось. Ружьё на плече висит – по спине бьётся, подгоняет.

На сопку подняться да спуститься – вот уже и стойбище, и вдруг из снега – умк’экэльэйыръын! Белый медведь – злой дух, не простой зверь. Ревёт, на задние ноги поднялся – Эрыквын ему едва ли до брюха достанет. Взял нож. Решил: пропадёт, но запросто так жизнь свою не отдаст!

Вдруг – бабах! – гром выстрела! Глянул шаман – ещё одного медведя увидел. Напугался ещё больше, но посмотрел и понял: не кэлы, воин-медведь в человечьем облике. Зарычал он, опять ружьё вскинул…

Прозвучавший грохот заставил подпрыгнуть на месте не только притихшую, затаившую дыхание Антонину; рассказчик и сам шарахнулся в сторону. Через мгновение они оба сообразили, что это стучат в дверь. Первым расхохотался Эрыквын, а следом и Бересклет тоже облегчённо рассмеялась и пошла встречать нового, лёгкого на помине гостя: Березина по стуку нетрудно узнать.

Правда, увидев его на пороге, Антонина на несколько мгновений растерянно замерла, борясь с неприличным для барышни желанием потереть глаза и по-мальчишески присвистнуть, потому что признать в этом человеке того Сидора Кузьмича, с каким она познакомилась по прибытии в Ново-Мариинск, не враз бы сумел и кто-то, кто знал его куда дольше. И мундир оказался ой как к лицу!

Плечи широченные – под зелёным сукном кителя, шитого серебряным кантом, серебряные погоны на оранжевом подкладе. Кушак на поясе, тоже с рыжим кантом, – и талия при таких плечах кажется очень узкой, а с отменной военной выправкой и вовсе – залюбуешься. Сапоги тоже до блеска начищены, что твоё зеркало.

Антонине вдруг стало отчаянно неловко за собственную скромную домашнюю юбку с рубахой, и за растрепавшуюся причёску, и бог знает за что ещё, но к такому гостю выходить надо было в шелках, и уж точно – не на порог тёмной деревянной избы…

– Антонина, разрешите войти? – первым нарушил молчание Березин, снял фуражку, и девушка наконец отмерла.

– Д-да, конечно! – пробормотала несмело, отступила в дом. – Проходите… Конечно…

В горницу она шагнула, чувствуя, что уже начали гореть уши, сердце колотится где-то в горле, а в голове – пусто и ветер свистит от уха до уха безо всяких кэль-эт, потому что не просто же так он при параде явился. А зачем – подумать и сладко, и страшно, и хочется в комнате запереться… Знать бы ещё, с ним или от него?!

– Эрыквын, етти? – Шагнув в комнату, Березин замер на пороге, растерянно глядя на гостя, которого явно не ждал встретить.

– Ии! – улыбнулся тот. – Ты звал, я пришёл! Говорил же, Умкы придёт! – обратился он к Антонине.

– Да, – уронила она, подошла к столу, но не села, стала с краю, сцепила нервно пальцы.

Несколько мгновений повисела тугая, вязкая, густая тишина, и девушка отчаянно думала, что это невыносимо и нужно немедленно что-то сказать, а лучше – сделать, но первым заговорил Березин. На чукотском.

Он перекинулся с Эрыквыном несколькими фразами, причём Сидор был очень сосредоточен и немногословен, а шаман – всё больше веселился. Наконец охотник рассмеялся, поднялся из-за стола, достал с верхней полки какую-то жестяную банку и с ней, бросив что-то хозяину дома явно насмешливо, а то и вовсе – издевательски, шагнул к выходу. Тот опять ответил односложно и отступил в сторону, выпуская гостя.

Только легче от этого Бересклет не стало. Так хоть на постороннего можно было отвлечься, а теперь – один только Сидор. Серьёзный, смотрит внимательно, так что и глаз не поднять в ответ.

Березин ещё пару мгновений стоял столбом, потом повесил фуражку на гвоздь, пригладил волосы и в три шага пересёк просторную горницу.

– Антонина Фёдоровна… Разрешите, я… – Он запнулся, и девушка наконец отважилась посмотреть на него прямо, не веря собственным ушам. Он что, правда растерян и – да не может быть! – смущён?! – Я хотел принести извинения за собственное сегодняшнее поведение. Я позволил себе лишнего, был груб и несдержан.

Березин не краснел, и это к лучшему, такого бы Антонина точно не перенесла, но определённо – робел. Это было так странно и удивительно: вот этот огромный мужчина, который и медведя руками заборет, вдруг – так теряется и волнуется… Глядя на него, Бересклет отчего-то подуспокоилась, сумела улыбнуться.

– Ничего страшного. Я сама была слишком резка и излишне горячна…

– Вы были правы, – возразил он. – Ах да, вот! Это вам…

Только теперь Антонина наконец заметила, что он всё это время прятал руку за спину, да не пустую.

Слегка растрёпанный, неуклюжий букет из мелких невысоких цветов – жёлтых, белых, ярко-розовых и синих – совершенно терялся в огромной ладони и всем видом кричал о том, что вот этими самыми руками и был собран.

Антонина несмело коснулась белой звёздочки с жёлтой сердцевиной, выбившейся из цветочного клубка, и переспросила, нелепо и растерянно, опять подняв взгляд