Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

расстроила её куда сильнее, чем казалось поначалу. Бесспорно, расстраивала потеря наиточнейшего источника сведений о ходе следствия и увлекательной – куда более увлекательной, чем просиживание с бумагами покойного Лаврентьева, – возможности быть там, где находиться ей не полагалось.

Но куда сильнее тяготило отсутствие Сидора самого по себе, возможная его обида и вероятность того, что он вовсе перестанет с ней общаться. Не хватало его молчаливого присутствия, улыбки, хотелось поделиться той или иной мелочью, спросить его мнения. Да и красивых мест в тундре он так и не показал, хотя обещался, а покажет ли теперь?

День прошёл не напрасно, они с приободрившимся фельдшером сходили за бумагами, часть перетащили в больницу и принялись за составление настоящей картотеки, но всё это не добавляло настроения. Она то и дело задумывалась про Томского совсем не в рабочем ключе, хоть он ни на что не намекал и вёл себя примерно. Как заговорить с ним и дать понять, что он совершенно неинтересен ей как мужчина? Безотносительно к Березину, она могла относиться к нему только как к товарищу по работе.

Но заговорить так и не собралась, зато отказалась от предложения проводить домой и путь проделала нога за ногу, вглядываясь в людей вокруг и совсем неприлично прислушиваясь к разговорам. Однако ничего нового так и не услышала: болтали об обыске в школе, гадали, за что учитель мог порешить Оленева, а кто-то даже уверял, что это Лаврентьев явился с того света, чтобы напомнить об осторожности… В общем, сложилось впечатление, что расследование в её отсутствие дальше не продвинулось и никого Сидор не арестовал. Про Сашку Верхова и его мать вообще почти не говорили, только сочувствовали иногда те, кто видел в Эдуарде Олеговиче убийцу.

С одной стороны, Антонина понимала, что особых причин для спешки нет, это не Петроград, и никуда подозреваемые не денутся, не побегут же они пешком в тундру! А с другой, эти местные неспешность и неопределённость ужасно выматывали.

Дома она поленилась готовить даже кашу, поджарила пару яиц с оленьей колбасой, благо в них недостатка Ново-Мариинск не знал, и с осторожностью взяла из бочонка немного квашеной капусты. Её сюда привозили на пароходе вместе с остальными овощами, и вроде бы неплохую, но наличие в больнице несчастного Саранского, пытавшегося оклематься после близкого знакомства с Clostridium botulinum, невольно напоминало об ужасах антисанитарии.

Бересклет успела поужинать и заварить вкусный местный травяной сбор, который нравился ей куда больше паршивого привозного «кирпичного» чая, когда в дверь громко постучали.

Радостно вскинувшись было, что это Березин пришёл мириться, она почти сразу сообразила, что стучал тот совсем иначе. На срочные поиски кем-то врача тоже не походило, слишком уж неспешно и размеренно возвещал о себе гость, и на этом догадки кончились.

На пороге обнаружился неожиданный посетитель: молодой и, кажется, совершенно незнакомый Антонине, чукча, но тут она не могла поручиться, возможно, они уже виделись. Мужчина казался симпатичным даже на привычный к другим чертам лица взгляд – широкие скулы, открытое, располагающее лицо. Названия его одежды она так и не сумела вспомнить, хотя точно слышала от Березина: подпоясанная рубаха и штаны из тонкой, очень хорошо выделанной оленьей кожи, высокие сапоги. К расшитому поясу приторочено несколько кожаных мешочков, на шее болтался шнурок, на котором висели какие-то корешки, перья и совсем крошечные кожаные узелки, широкая повязка на лбу была богато расшита перьями и бусинами, они же украшали некоторые тонкие косицы, в которые были собраны тяжёлые, густые, блестящие чёрные волосы. На плечах висели потёртое ружьё и кожаная котомка.

– Торома! – с широкой улыбкой проговорил он.

Это новое чукотское слово появилось совсем недавно благодаря общению с русскими, и перевести его можно было примерно как вольное приветствие «здорово!».

– Етти? – блеснула познаниями в ответ Антонина: это было одно из немногих слов на чукотском, которое она успела выучить.

– Ии! – ещё больше обрадовался он.

Местные приветствия, когда их объяснил Березин, показались девушке чрезвычайно забавными: «Ты пришёл!» – говорил хозяин дома. «Да», – отвечал на это гость.

А дальше довольный пришелец выдал длинную заковыристую фразу, из которой Антонина поняла только уже знакомое ей «умкы», и запоздало сообразила, что не стоило блистать куцыми познаниями в отсутствие человека, способного объясниться на этом языке.

– Простите, я не понимаю, – виновато улыбнулась Бересклет. – Если вам нужен Сидор… То есть Умкы, то его нет.

– Какомэй! Звал, а сам нет? – К облегчению Антонины, гость оказался куда более понимающим, чем она сама, и неплохо изъяснялся по-русски. – Нʼэвъэн? – Он обвёл девушку выразительным любопытным взглядом и улыбнулся ещё шире.

– Не жена я ему! – возмутилась та. Гость рассмеялся, а Бересклет запоздало удивилась: как она вообще поняла сказанное, если слова этого не знала? – Входите, – пригласила она со вздохом, понимая, что объяснять постороннему перипетии из сложных отношений с Березиным – глупая затея, тем более когда она и сама ничего в этом не понимает, а держать гостя на пороге невежливо. – Подумаем, как и где сейчас искать этого вашего Умкы…

– Позвал, сам прийти должен! – заверил гость. – Умкы честный, слово держит. Раз позвал – надо.

– Позвал… А, вы вѣщевик? То есть шаман, да? – сообразила она, вспомнив разорванный браслет с бусинами. – Вы ему оставили специальную нитку, которую надо было порвать?

– Ии! – подтвердил тот, войдя и с интересом осматриваясь в горнице. Кажется, он оказался здесь не первый раз. – Я – Эрыквын.

– Антонина. Садитесь, угощу вас чаем. Будем надеяться, вы правы и Сидор действительно вспомнит, что приглашал гостя.

– Я думал, звал – значит, беда! – продолжил шаман удивляться отсутствию хозяина. – Что такое?

– Понятия не имею, он передо мной не отчитывается, – ответила Бересклет. Получилось излишне обиженно, за что сразу же стало стыдно: ещё не хватало плакаться! Но и сделать ничего с этим не получалось, молчание исправника и без того расстраивало, а сейчас ситуация вышла вовсе не красивая. – Он расследует убийство и вроде бы хотел какую-то мысль проверить, но почему пригласил вас – не знаю.

– Кэлы почуял? – удивился шаман.

– Не представляю, что он там почуял! – вздохнула Антонина.

Некоторое время они помолчали. Гость не спешил заговаривать, его не тяготила тишина, а Бересклет возилась у плитки и думала о злых духах. Не мог же Сидор в самом деле в них верить и позвать этого шамана именно для того, чтобы их обличить! Или мог?..

Перебрав в памяти несколько странных встреч в тундре, которым не нашлось внятного объяснения, Антонина тяжело вздохнула: гадать можно сколько угодно, а точно только Березин скажет. Если захочет, конечно, а не отделается пустыми и отговорками.

Потом Бересклет осознала, что уже готова принять существование любой чертовщины и поверить в неё, если Сидор скажет, что так оно и есть, тогда как ещё месяц назад любого с подобными предположениями подняла бы на смех, и рассердилась на себя. Тем более логичное объяснение визиту шамана тоже нашлось: если он хороший вѣщевик, может, в этом качестве и понадобился? Странно, конечно, учитывая существование проверенного специалиста, но…

– Вы дружите с Сидором?

– Тумгытум. Товарищ! – улыбнулся чукча. – Умкы спас. Умкы мэйн-эрмэчын! Сильный очень.

– А, так это из-за вас у него появилось это прозвище! Только я подробностей не знаю…

– Расскажу, – с удовольствием согласился Эрыквын.

Он оказался неплохим рассказчиком и действительно хорошо знал язык, сбивался и запинался в поисках нужных слов нечасто, и хотя порой путал окончания и времена, удовольствия