Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

того, пожалуй с конца войны, – сейчас напоминала зимнюю тундру. По-своему прекрасную, в которой можно найти хорошее, отнюдь не мёртвую – так и он не особенно унывал и не мучился, – но – пустую. Снег и снег до горизонта, редкие сопки, иной раз птица пролетит, а больше – снеговая нетронутая гладь, кое-где останцы и заструги да сумрак.

И не сказать ведь, что с появлением Бересклет что-то сильно изменилось. Жизнь – та же, город – тот же, да и он сам оставался прежним. Но – бирюк, тяготящийся человеческим общением и довольствующийся редкими беседами с Мельником да Ухонцевым, – с удовольствием каждый день заглядывал к ней, помогал обжиться. Ту же воду таскал, что для себя, а ощущение – совсем иное. Дарье Митрофановне приплачивал за помощь, с мастерицей про одежду говорил, к градоначальнику на приём ходил, на телеграфе договаривался – всё вроде бы обычное и всё для удобства непривычной к тяжёлым условиям девушки. Но, выходит, и для него самого? Да что там, ждал каждой встречи, и после, когда началось следствие и появилась возможность видеться чаще, буквально таскать Антонину за собой, с радостью ухватился за оказию!

Тундра осталась прежней – те же сопки, то же небо, та же гладь до горизонта, – но – зацвела…

Он старался подобрать слова. Осторожно, неуклюже срывал цветок – и не подумал бы, что это так трудно! – и придумывал слово. И в голове они будто бы неплохо низались на общую нить: что скажет, как скажет, о чём не забудет. Запомнил, буквально – речь составил, затвердил почти как присягу. А как Антонина дверь открыла – и всё. Что учил, что не учил. Стоял дурак дураком, наглядеться не мог. И Эрыквын ещё на беду явился, а он уже и думать забыл, что позвал чукотского приятеля по важному делу. Расскалился, зараза, забавно ему… Спасибо хоть согласился выйти, пусть и за табак. Да плевать на тот табак, невелика цена! Если бы ещё так же вышло избавиться не только от ненужных ушей, но и от собственного косноязычия!

Наверное, сразу надо было целовать, не пытаясь объясниться. Это вышло как-то ловчее и куда приятнее. Настолько, что останавливаться не хотелось, и гори всё прочее синим пламенем…

Но сдержался, конечно. Распрямился, не размыкая объятий, одной рукой приласкал горящую румянцем нежную щёку – бережно, едва касаясь кончиками пальцев, чтобы не поцарапать случайно жёсткими мозолями. Теперь он уже смотрел ей в лицо спокойно, уверенно, с удовольствием, без недавней робости. Антонина сморгнула серебряную поволоку, недоверчиво облизала губы. Взгляд стал более осмысленным, а румянец – ярким.

– Это можно считать согласием? – Березин первым нарушил повисшее молчание – уже не тревожное, томное.

– Пожалуй, – ответила Антонина, всё же смущённо опустила взгляд, но отстраниться не поспешила. Было приятно ощущать тёплые и надёжные объятья, самой уверенно касаться плотного шершавого сукна и через него – человека под ним. Самого необычного мужчину, которого она в жизни встречала. И…

Ой, мамочки! Он ведь её только что целовал, да как! И наверняка ещё будет, а то какие же это ухаживания. А она… Можно подумать, она против! Это оказалось пронзительно хорошо – вот так целоваться. И потом – тоже. Губы горят, щёки горят, а уж в душе пламень – до неба…

– Ой! – Взгляд зацепился за поникшие с серебряного погона нежные белые цветы. – Букет же!

Ахнув, Бересклет принялась собирать рассыпанный подарок, через мгновение и Сидор присоединился к ней с видимым облегчением: букет помог уже третий раз. Сначала – разобраться в себе, пока рвал цветы, потом – добавив уверенности при объяснении, а теперь – сгладив неловкость.

– А я думала, где и как вас искать. Хорошо, этот ваш друг по-русски неплохо изъясняется, – заговорила Антонина через несколько секунд, принимая от Березина собранную им часть.

– Пойду позову его обратно, нехорошо вышло, – чуть поморщился он.

– А я цветы в воду поставлю…

Пока Сидор ходил возвращать гостя и выслушивал неизбежные в таком случае подначки, Антонина, за неимением вазы, выбрала кружку подходящей высоты. Сладкий дурман схлынул, Бересклет наконец сумела рассуждать здраво. И начала немного корить себя и ругать Березина: не дал ей опомниться и задуматься, сразу поцеловал, и вроде бы уже никуда не денешься – ей же понравилось, губы до сих пор сладко ныли, ощущения и воспоминания приятно волновали. А стоило бы перед этим взять с него обещание не темнить и говорить прямо!

Впрочем, это и сейчас не поздно, верно?

Мужчины вернулись вскоре. Эрыквын сильно пах табаком, словно не просто трубку курил, а самого себя окуривал; он широко и светло улыбался – кажется, вообще был весьма смешливым и открытым человеком, – а Сидор выглядел спокойным и серьёзным.

– Садитесь, я ещё чаю сделаю, – предложила Антонина, отложив разговор с Березиным на потом. Полицейский исправник благодарно кивнул.

Эрыквын что-то спросил, и Бересклет расстроенно подумала, что язык нужно начинать учить, желательно прямо сейчас, чтобы некоторым несознательным окружающим было не так-то просто обсуждать важное у неё перед носом. А вслух сказала:

– А вы историю недосказали.

– Какую историю? – полюбопытствовал Березин.

– Вашего знакомства. Вы вошли аккурат тогда, когда появились в рассказе.

– Да уж всё и кончилось. – Эрыквын словно бы смешался, быстро глянув на Сидора.

– Представляю, чего он наплёл, – вздохнул Березин. – Большой мастер сказки рассказывать!

– А вы его не для этого позвали? – спросила Антонина, нависнув над столом и скрестив на груди руки.

– Сядь, я закончу. – Сидор встал, мягко взял её за плечи и направил к тому месту, с которого поднялся сам.

Она смерила его внимательным взглядом, но всё же позволила усадить. Однако тему перевести не дала:

– И всё же, зачем вам так вдруг понадобился уважаемый Эрыквын? Не для сказок же?

Сидор хотел отмахнуться, но поймал внимательный, сердитый взгляд девушки и решил не ссориться.

– Сейчас все усядемся, и я объясню. Разговор будет долгим.

Антонина удивлённо приподняла брови, потому что предмета для долгого разговора не видела, но спорить не стала. После этого мужчины начали перебрасываться малоинтересными постороннему фразами – к счастью, вспомнив о вежливости, на русском. Где ходил Эрыквын, как охота, кого видел из общих знакомых – обычный разговор добрых приятелей, которые давно не виделись. Однако и нечто необычное в этой беседе тоже удалось уловить.

Улыбчивый чукча непритворно уважал Березина, и больше того, сквозь смешливость и подтрунивание неуклонно проглядывало нечто сродни подобострастию. Обычно именно заискиванием прикрывали неприязнь, зависть или даже ненависть, а Эрыквын словно наоборот: пытался спрятать трепет и благоговение за панибратским тоном.

Расселись, и ещё немного продолжался тот же разговор. Сидор явно проголодался и не отказал себе в том, чтобы с чаем умять внушительный ломоть хлеба, щедро сдобрив его солью и постным маслом. Антонина про себя искренне ужаснулась этаким вкусовым пристрастиям, но промолчала. И не торопила: уж больно интересно, как и когда собирался перейти к главному сам Березин. А он точно намеревался это сделать – всё же понимал, что побеспокоил Эрыквына и должен объясниться. Но – медлил.

– Сидор, может быть, вас нормально покормить? – всё же не выдержала Антонина.

– Не надо. Но я бы с удовольствием услышал «ты». – Он искоса бросил внимательный взгляд, и хотя сопроводил слова лёгкой улыбкой, видно было, что сказанное для него важно.

– Я постараюсь, но я всё же ещё не настолько хорошо вас знаю, – проявила неуступчивость она. Говорить такое после поцелуя было странно и неловко, поэтому отвела глаза.

Березин вздохнул. Это он слова