Дело «Тысячи и одной ночи» - Джон Диксон Карр

как возьми да и зашипи, вот так: пс-с-с! – засвистел Пруэн сквозь зубы. – Пс-с-с! Так пытаешься привлечь чье-то внимание. Понимаете? Может, это было не слишком громко, но у нас тут звуки так и отлетают эхом от стен, так что он подпрыгнул как следует. Подпрыгнул и повернул голову налево, в сторону повозок. Кто-то там стоял и шипел на него: пс-с-с! Актеришка замер, секунду-другую стоял и пялился туда. И ничего не сказал. Он просто кивнул, шустро нырнул под повозку и скрылся в том направлении, где мне уже было ничего не разглядеть. Там кто-то стоял на дальнем конце той вереницы повозок, но мне ничего не было видно.

Я оборвал этот бенефис, поскольку в тот момент голос Пруэна был близок к тому, чтобы сорваться на визг.

– То есть, – сказал я, – с того места, где ты сидел, разглядеть другую сторону зала было невозможно?

– Сэр, да не сойти мне с этого места, если это было возможно! Выйдите да сядьте на мой стул и посмотрите сами. Вон там мой стул, вот он. Оттуда видны все двери по эту сторону повозок, а еще подвальная дверь в конце. А повозки стоят слева. Вот так! Там находится ряд колонн, а повозки выставлены между ними и левой стеной, они там стоят скорее для заполнения пустого пространства, между ними и стеной на другой стороне есть служебное помещение. Освещение, знаете ли, не то чтоб ослепительное, и эти повозки отбрасывают густую тень. Так вот, я уж было собрался сходить туда посмотреть, что там такое творится. Но вдруг понял, что мистер Маннеринг может явиться с минуты на минуту и мне никак нельзя оставлять пост у дверей, время ведь подходило… Видите ли, я не знал, что делать. Но я все равно немного прошел вперед и позвал: «Эй, там! Вы где? Что вы там делаете под повозками? Кто там?» И мне никто не ответил. Не сказать чтоб я прямо испугался, сэр; мне не было страшно вплоть до момента, когда инспектор обнаружил тело в повозке. Страх – это не про меня. Я был скорее раздражен. Знаете, когда ждете чего-то хорошего, а все идет наперекосяк. Как вдруг!..

Пруэн двинулся вперед. На него внезапно снизошло вдохновение, он светился, как газовая лампа.

– Как вдруг я увидел то, что смог осознать только теперь, потому что все припомнил и уложил у себя в уме одно к одному. Посмотрев на парадные двери, я отправился закрыть то окошечко и увидел какие-то следы на полу под дверями. Еще минуту назад этих следов там не было. Какая-то грязь, размазанная по мраморному полу, что-то вроде черной пыли, это были следы ботинок того парня.

– Пендерела? Актера?

– Да-да, сэр, того парня, который только что вошел. Следы тянулись по залу, а потом исчезали. Я тогда подумал, где это он бродил, что собрал столько грязи на свои ботинки? И вот я кое-что припомнил. Когда этот крендель направился в сторону повозок, что-то мне показалось знакомым в том, как выглядит его спина, цилиндр этот, что-то такое знакомое. И вот что я понял. Я же говорил вам, что он явился без пятнадцати одиннадцать. Так, да не так. Потому что этот же самый человек был в музее уже вечером, до десяти часов.

С этими словами Пруэн торжествующе откинулся на спинку кресла.

Глава семнадцатая

Одиннадцать пунктов, одиннадцать подозреваемых

– Он был в музее, – прервал я повисшую в кабинете тишину, – тем же вечером до десяти часов. То есть ты считаешь, что он пришел, осмотрелся здесь и удалился?

У Пруэна в очередной раз возникли трудности с тем, чтобы собраться с мыслями.

– Да не знаю я, что я считаю, помогите мне! Я попробую рассказать все, что запомнил. У меня просто башка пухнет от всего этого… Что я там считаю?..

– Впечатления, может, какие-нибудь?

– Хм… – с каким-то подозрением в голосе пробурчал Пруэн. – Вот как все было. По долгу службы, сэр, мне приходится наблюдать за посетителями, знаете, подмечать мелкие детали того, как они ведут себя, переступая порог музея. И вот, как я уже говорил, прошлым вечером здесь собралась просто толпа. Две экскурсионные группы школьников во главе с учителями, пожилой дамой и господином. Две сладкие парочки, таких просто за версту видать, они всегда прямой наводкой идут в Базарный зал и воркуют там как голубки. Еще была семья не из местных. Не знаю, сколько всего было посетителей, просто много. Но вот в цилиндре и пальто такой был один. Я его приметил, потому что, как правило, по вечерам сюда в цилиндрах никто не ходит, почему – понятия не имею, просто так повелось… Как следует его рассмотреть я не успел, он нырнул следом за той семьей где-то без пятнадцати десять. Мне удалось разглядеть только его спину, подумал тогда, ну джентльмен и джентльмен, а только это был тот самый актер. Так вот! Внимание на него я обратил по другому поводу. И он имеет отношение к тому, как люди обычно ведут себя при входе в музей. В девяти случаях из десяти, сэр, войдя внутрь, человек останавливается в дверях и мнется в такой как бы нерешительности. В девяти из десяти случаев, сэр, потом он оборачивается ко мне. Зачем? Да бог его знает. Рискну предположить, думает, а не надо ли вначале у меня что-то спросить. Иногда мне задают какие-то вопросы, иногда нет, но, как правило, посетитель оборачивается ко мне с этим вопросительным взглядом независимо от того, скажет он мне что-нибудь или нет. Сэр, да вы б со стула упали, если б узнали, что за вопросы мне приходится выслушивать! Большинство гостей хотят узнать, а платный ли у нас вход, кому-то интересно, где тут пыточная располагается, другие ищут уборную, и все это время мне приходится держать в поле зрения подвальную дверь, это у меня уже автоматически выходит, а еще дверь сбоку от лестницы, которая ведет в мою комнату; нужно быть начеку, чтоб посетитель случайно не забрел в служебные помещения. Так вот! Когда этот актеришка пришел в первый раз, до десяти часов, он не стал ни осматриваться, ни задавать вопросов. Сижу я тогда и думаю, ага мол, уборную ищешь, уж я-то прослежу, чтоб ты не залез куда не следует. Тогда-то я и приметил его цилиндр и пальто. Но оказалось, не нужна ему была уборная. Вовсе нет, он остановился возле повозок, прошелся так между ними, как будто бы направился в Египетский зал.