Последний кайдан - Элла Чак

чтобы хватило на рис и сок. Целую неделю я не пила сок, покупая корм, но Чиби был уличным и знал, как себя прокормить своей «кошачьей работой».

– К тому же твой кот болен, – брезгливо покосился отец на животное, в особенности на его хвост. – Хватит одной убогой в этом доме. Чтобы завтра же договорилась о встрече и увезла кота, поняла? Или обоих вышвырну! Отправлю в приют! – Он покачал головой. – Давно надо, но я верил, что мать твоя… А, чтоб вы провалились! И весь род Куроки!

Он вёл себя как человек, который не любит золовку, но при этом бьёт её кошку. Да, он устал. Устал от матери, которая не встаёт и всё время молчит. Которая не умирает, но и не живёт. Устал приходить в холодный дом, где никто не смеётся, а еда – разогретая вчерашняя и позавчерашняя. Устал смотреть на меня, с возрастом ставшую копией мамы до её болезни. Я всегда чувствовала, что рано или поздно он выставит меня вон, чтобы я не напоминала о счастье, которое ему не досталось. Пятнадцать лет в доме с лежачей женой, лишившейся волос, и ни один врач не может даже поставить диагноз, не то что вылечить. Казалось, если я улыбнусь отцу, он и меня отдаст какой-нибудь «хорошей коллеге».

– Значит, так, сядешь на… – начал было отец диктовать мне адрес из СМС, куда отвозить Чиби.

– Нет, – тихо прошептала я.

К такому он не был готов. Его кулак ударился об стол.

– Что?! Что значит «нет»?! Перестала понимать родной язык?!

Я посмотрела на него, чувствуя, как щёки становятся тёплыми от слёз.

– Я перестала понимать родного человека. Можешь ненавидеть маму за то, что она болеет. Меня – за то, что так на неё похожа. Но кота ты выгоняешь, потому что нас с мамой выгнать не можешь.

– Как ты смеешь так разговаривать?! И ещё кое-что…

Я поднялась из-за стола.

– Да, и ещё кое-что, отец. Чиби останется со мной.

Я не смогла произнести слово «здесь», ведь в этом «здесь» для нас с Чиби места не было.

– И я согласна на интернат.

Кулак отца вновь обрушился на стол.

– И отдам! И согласие мне твоё не нужно!

– Уверена, там нам с Чиби будет лучше, чем здесь.

– Неблагодарная девчонка! Кота отдам на усыпление в газовую камеру!

Я подскочила.

– Кот – проекция твоей жены? Ты хочешь её усыпить? Я напишу заявление в полицию и социальную службу! Меня, Чиби и маму заберут!

– Она – моя! Моя жена!

«Не его», – мурлыкнул кот. Или это у меня в ушах звенело от отцовского ора. Но почему-то губы мои повторили услышанное:

– Не твоя.

– Что ты сказала?! Пошла вон!

– И я не твоя! И Чиби не твой!

Крикнуть «пошёл отсюда сам» у меня не хватило духа. Всё, что получилось, – заменить слова жестом. Взяв миску с рисом из свадебного фарфора родителей, я швырнула её в стену. Отец инстинктивно пригнулся, но я не целилась в него. Я целилась в прошлое, в котором когда-то давно заболела мама.

Он подобрал расколотую надвое миску – олицетворение того, чем стали они с супругой. Два разбитых куска. Он не заметил ещё одну крошку, отлетевшую от самого донышка, третий осколок, – не заметил меня.

Размахнувшись, ударил осколком мне по лицу. Дважды. По левой щеке и по правой. Я не закричала. Я привыкла быть тихой – не мешать отдыхать маме, не беспокоить уставшего отца, не доставлять неудобство соседям.

Игнорируя раны, отец теперь пробовал вырвать кота у меня из рук.

– Я убью эту тварь! Убью! Я всех вас убью!!!

Из моих глаз текли прозрачные слёзы, но щёки плакали алыми каплями. Потоки прозрачного и красного, смешиваясь, ниспадали на мои руки, которые не отпускали дрожащего Чиби, пока я уворачивалась с ним от попыток отца дотянуться до него.

– Отдай мне его! Отдай, пока уши тебе не отрезал!

Кот всё понимал и дрожал, став сильно горячим. Понимал больше, чем я тогда думала. Я не отдам его! Никогда и никому не отдам!

Возможно, он не остановился бы на осколке, возможно, он нашёл бы нож, но Чиби не стал дожидаться, когда меня зарежет собственный родитель, лишив ушей и носа. В одну секунду в комнате стало тесно. Чиби, что означает «кроха», вырвался у меня из рук и увеличился в размерах, разрушив тонкие стены. На наши с отцом головы посыпались краска, крошка цемента и остатки бумажных перекрытий.

– Тро-о-онешь её, человек, ещё хо-о-оть раз тро-о-онешь, и я сделаю игру-у-ушку в форме бантика из твоего кише-е-ечника! – прошипел Чиби, пока я металась между его передними лапами высотой с колонны. – И украшу её бубенца-а-ами! Рассказать, от какого твоего-о-о места я их отгрызу-у-у? Буду дёргать за ба-а-антик и бубенчиками звене-е-еть!

Чиби расхохотался. Отец бился во все стены, но никак не мог попасть в сёдзи, чтобы выбежать из квартиры. На тот момент от двери ничего не осталось, но отцу было важно сделать всё правильно, как он привык, – отодвинуть створку и уйти, а не выпрыгнуть через дыру.

Перестав метаться между лапами Чиби, я села на корточки и закрыла голову руками. Почувствовала только, как моя одежда натянулась вверх и ноги перестали чувствовать татами. Продолжая подтягивать колени к груди, я зажмурилась, ощущая удары ветра, бьющего в лицо. Подглядеть сквозь плотно сдавленные веки я решилась всего на секундочку. В этот момент Чиби бежал по вертикальной стене дома, и я наконец-то обмякла и перестала различать сон и явь.

* * *

Обнимая плюшевую игрушку, я открыла глаза. Ну и сон мне приснился! Точнее, кошмар. Ссора с отцом, шрамы, боль, а потом говорящий Чиби размером со слона…

– С добры-ы-ым утром! – услышала я знакомый бархатный голос из сна.

– А-а-а!!! – стало моим ответом, и тут же задёргало порезы на щеках.

Ну… собственно, что другое собирался от меня услышать говорящий кот?

– Кто ты?! Где я?! Как мне проснуться?! Ай, щёки болят!

Обволакивавший меня чёрный хвост, к которому я прижималась во сне, исчез.

– Ш-ш-ш! Девочка, уймяу-мись! Ско-о-олько вопросов, оба хвоста свело-о-о!

Кот уже не был размером со слона. Он уменьшился до размеров лошади. Глаза его оказались трёх цветов: синего, зелёного и красного. Цвет менялся, переливался и гипнотизировал.

– Какие у тебя глаза… Ты бакэнэко?

– Только что ора-а-ала, а теперь не орё-ё-ёшь?

– Я знаю, кто ты. Я читала про котов с двумя хвостами. Сколько тебе лет?

– Более пяти со-о-отен.

Кот приблизился.

– Закрой глаза, де-е-евочка, не бойся.

Привыкнув к послушанию, я сделала, как