Последний кайдан - Элла Чак

…И дымка видения вокруг меня стала исчезать, потому что Оками прервался и замолчал. В серый дым превратились Оками и бившийся в конвульсиях Куроки. Исчезло игровое поле, исчезли свечи. И сотая с синим огнём тоже.

Последним, что я увидела, было то, как самурай Кудо нагнулся за огарком, оставшимся от свечи, на которой помешался Ито. Огарок силуэта девушки с косой до земли и боевым луком. Пусть коса моя сгорела, родимые пятна на ногах были точь-в-точь такими же, как на свечке.

Кудо повернулся и посмотрел на меня, а я поскорее зажмурилась…

* * *

Я продолжала сидеть, зажмурившись и вслушиваясь в слова Мэй.

– У них наши имена! Ито, Куроки, Накамура, Сато!

– Это у нас их имена, – поправил её Оками. – Мы потомки тех самураев, которые начали «Хяку-моногатари». Мой предок убил монаха и присвоил свиток и свечи.

– А Кудо? Кто потомок Кудо?

– О нём в волчьей памяти нет. Он не играл в игру.

Я приоткрыла один глаз.

– Монах! Он сказал Сато отдать свиток Призрачному самураю! Но Сато оставил его у себя… Снова этот Призрачный самурай! Да кто же он такой?

Я ждала объяснения, но услышала только всхлип.

– Мэй, прости, – тут же извинилась я. – Что с тобой? Ты в порядке?

– Призрачный самурай, – произнесла она. – Я… видела его.

– Где? Когда?

– В Окуре. Там, где чуть не погибла, как Рика Хага-сенсей и две старшеклассницы из твоей школы.

– Что? Мэй, ты знаешь, кто на них напал? Скажи мне, кто?!

И она ответила.

Что ж, с её рассказом мне открылась истина про девушку Касуми, по которой так страдал самурай Куроки.

И правда о девушке, объятой полёвками, мне тоже открылась.

10. Касуми

Шрамы – усы

Я привыкла, что мне не разрешается тревожить маму, когда она отдыхает. Нельзя было перемещаться по дому – стены тонкие, всё слышно. Нельзя включать радио или телевизор. Нельзя было даже читать, потому что в пять лет я умела читать только по слогам и вслух. И даже поход в туалет не одобрялся – звук сливания воды мог потревожить маму.

Если честно, мама отдыхала… всегда. Большую часть дня сёдзи в её комнате были плотно прижаты друг к другу. На окнах – светонепроницаемые ставни. Рядом с отцом постоянно тихо шипела детская рация. Такими пользуются, чтобы услышать проснувшегося младенца, а отец использовал её, чтобы услышать жену, если та произнесёт хоть слово.

Мама не разговаривала.

В детстве я, играя, охотилась на её тень и долгими часами выжидала момент, когда она выйдет из душа, куда мама наведывалась раз в месяц по ночам. Шаги её были медленными, фигура – истощённой, дрожащие руки она вытягивала перед собой, чтобы ничего не задеть. Я наблюдала за тенью острых коленей матери, треугольных локтей, круглой головы.

Как тень от головы может быть круглой? На ней же волосы, пучок или коса! Но у мамы на голове не было волос. Только островки торчащих патл.

– У мамы рак? – спросила я у отца, когда подросла и научилась пользоваться интернетом. – Она умирает?

– Мама не болеет, – в обычной грубой манере ответил отец, не удостоив меня взглядом. – У неё нет диагноза, нет болезни – ничего нет.

– И волос тоже нет.

Опустевшая чашка саке рухнула на стол и не разбилась только потому, что была из камня.

– Не кричи, Мэй! Ступай к себе! Останешься без ужина до конца недели!

Каждые пару недель я оставалась без ужина. Меня наказывали за любой вопрос про маму. Не разрешали говорить с ней, заходить к ней в комнату, спрашивать про неё. Моё тело привыкло довольствоваться малым. Организм был закалён, и я могла жить на одном крекере вместо ужина, которыми научилась запасаться с пяти лет, распихивая их по комнате, сумкам, карманам.

Мама тоже почти не ела. По продуктовым закупкам в лавке отца считали холостяком и не знали, что он живёт с женой и шестнадцатилетней дочерью.

Всё, что я знала про маму, – уставать она начала сразу после моего рождения. Отец пробовал её лечить, но быстро сдался. Или он знал что-то, чего не знаю я. Иногда мне удавалось найти врача, совет или получить рекомендацию онлайн, и каждый специалист отрицал, что у мамы рак. То, как она выглядела, было похоже на четвёртую стадию, но пятнадцать лет с таким никто бы не протянул. Когда папа оставил меня без ужина и без обеда за вопрос «папа, а мама умрёт?», он всё-таки ответил: «Она не больна! Она просто устала!» Это же что такое надо было сделать, чтобы не отдохнуть и не набраться сил за целые пятнадцать лет?

Я увидела лицо мамы лишь однажды. Произошло это ночью. Я уснула возле двери на полу, а она шла в сторону своей спальни из ванной и споткнулась о мою вытянутую в проходе ногу. Мама не издала ни звука, но, падая, порвала перегородку в мою комнату. Бумага впитала мокрый след её ладони.

– Мам?.. – заспанно произнесла я. – Мам, это я… Мэй.

Я протянула к ней руку, но мама отшатнулась. Обе свои руки она подняла к голове и выдернула по пучку волос вместе с кожей. На мою протянутую к ней руку упала пара капель крови.

– А-а-а! – взвыла мама. – Мононо-о-окэ-э-э!

Чем я так её напугала? Что она увидела, когда на меня посмотрела? Почему назвала меня мононокэ? Я живая! Я не какой-то злой дух с телесной оболочкой!

За этот проступок отец запер меня дома на неделю. Я не ходила в школу, ни с кем не общалась (смартфона у меня и не было никогда). У меня не было ни птички, ни кота. Но всё, что мне было нужно для общения, у меня имелось.

Мои кисти и бумага.

Я рисовала собственные миры, счастливые семьи, девушек, которые держат на руках щенков и котят, нарядные платья, крылья, землю и небо, куда мои девушки упархивали, ведь они не сидели в клетке, как я. Я рисовала портреты невест. Неуловимую вуаль в их взгляде, заглянув под которую сразу видишь, как прекрасна невеста в день торжества.

Не знаю точно, любила я рисовать их портреты или нет, но руки требовали. Пальцы сами вели карандаш туда, куда он хотел.

– Нет же! – хваталась я левой рукой за запястье правой, пробуя передвинуть точку. – Я не это хочу рисовать! Прекрати!

Но одержимая рука уже металась по пергаменту, пока голос в голове подсказывал: «Самое важное – определить, где небо,