Последний кайдан - Элла Чак

– Что понять?..

Я тянула руку сильнее, но она меня побеждала, несмотря на шлепок по тетради и даже опрокидывание на лист белой замазки.

Однажды рука изобразила не невесту, а самурая. Пальцы повернули карандаш ластиком вниз и вывели из контуров кляксы белой замазки волка с распахнутой пастью. С его зубов капала кровь на растерзанное возле лап тело воина, и чтобы изобразить кровь и раны, действующая по своему усмотрению рука снова опустила карандаш грифелем вниз, с размаху проткнула мне левую ладонь и стала рисовать моей кровью выпавшие из буси кишки и внутренние органы.

– Хватит! Прекрати! Я не могу смотреть на это!

Что я рисую, почему и зачем, я не знала. Понимала по доспехам буси, что событие произошло сотни лет назад, но что это за белый оборотень? Кто тот погибший в пасти волка самурай? А кто все эти девушки-невесты?

Перевязав куском белой футболки свою рану, я вытащила из тумбочки другие рисунки. Больше сотни их были покрыты изображениями свечей. На каждом эскизе – новая свеча, и не просто вытянутая жердь или приземистая свечка-пенёк, а идеально проработанная, повторяющая линии лиц и эмоции. Даже шёрстка на полёвках размером с горошинку была идеально прописана.

В отличие от портретов невест и истекающих кровью самураев, рисовать свечи мне нравилось. Иногда я закрывала глаза и позволяла кисти удивить меня, показать готовую работу, как подмастерье демонстрирует своё изделие мастеру.

Или мастер показывает работу ученику? Я не могла поверить, что мои руки способны сотворить такую красоту. В детском саду мне не верили, что рисунки, которые я приношу, сделаны мной. Считали меня врушкой.

Как-то раз я нарвала целый подол головок жёлтых одуванчиков и нарисовала их пыльцой и соком прямо на асфальте портрет нашей воспитательницы. Весь детский сад сбежался посмотреть. Кто-то фотографировал, кто-то хвалил меня и советовал учиться на художницу. Но нашёлся и тот, кто отругал. Мой отец. Он взял в кладовой садика ведро и тряпку и велел мне отмыть государственное имущество, то есть дорожный асфальт, который я не имела права трогать. Я мыла. Ползала на коленях и мыла. Окислившаяся коричневая кровь с моих колен добавила воспитательнице Рике Хага-сенсей веснушек на щеках, и портрет стал ещё более правдоподобным.

Позже Рика Хага-сенсей уволилась из детского сада, перешла работать в школу, а моя семья переехала. Папе не нравилось водить меня в сад, где его считали тираном, хотя кто-то и поддерживал его строгость родителя.

Мне было пять. Это был тот самый первый урок, научивший меня запасаться крекерами.

В последний день работы перед увольнением Рика Хага-сенсей села на корточки и крепко меня обняла. Я не знала, что нужно делать в ответ. Мама с папой никогда так не делали. Что-то щёлкнуло вокруг моей шеи – это Хага-сенсей сняла свой кулон и повесила его на меня.

– Ты очень талантливая, Мэй. Одарённая. Не забывай об этом. А моя маленькая мышка защитит тебя, договорились? Вот, смотри!

Я перевела взгляд на кулон. Он был магнитный, состоял из двух половинок – Микки- и Минни-Маусов. Воспитательница поделилась со мной половинкой Микки, а Минни осталась на её шее.

– Я купила его, чтобы отдать половинку особенному для меня человеку, Мэй. Ты – особенная. Я никогда не забуду тебя и твой рисунок.

– Я ещё увижу вас, Хага-сенсей?

Она улыбнулась, как может улыбаться только женщина, способная заменить мать тридцати детишкам половину каждого дня.

– Конечно, Мэй. Наши мышки притянутся друг к другу. Мы обязательно встретимся.

– Спасибо вам, – поклонилась я, как учил отец, намного ниже, чем было необходимо, будто она божество.

Когда я поднялась, Хага-сенсей уже ушла. Между пальцами я крутила кулон в форме Микки-Мауса, чувствуя, что её слова – правда. И не про нашу встречу, а про то, что мышки найдут друг друга снова.

Больше, чем мышек, я любила только котов. К счастью, став взрослой, мне повезло подружиться с одним. Он был чёрный, очень пушистый, и у него было два хвоста. Наверное, он не нашёл особенную кошечку или человека, чтобы поделиться хвостиком с ним, как поделилась со мной мышкой Хага-сенсей.

* * *

– Мэй…

Отец передал мне плошку риса, назвав полным именем. Никаких тебе уменьшительных Ма-тян.

– Завтра отвезу твою мать к доктору Сиба. Останешься за главную… И ещё кое-что.

Я не смотрела на отца. Когда он произносил «и ещё кое-что», я знала – дело плохо.

Он сделал паузу, как перед оглашением приговора.

– Вот номер, – протянул он мне записку с цифрами. – Позвони и договорись о встрече с Окамото-сан.

– Кто это?

– Не перебивай! – строго ответил отец, и я перестала моргать.

Удерживая чуть дрожащей рукой рукав юкаты, он подлил саке и продолжил:

– Я предупредил Окамото-сан о звонке. Она моя коллега, хороший человек. Она согласилась взять животное.

«Животное? – задумалась я. – Какое?» Разговаривала я сама с собой, боясь перебить отца. Сам он никогда не вёл себя тихо, когда мама отдыхала, особенно если находился повод поорать, требуя тишины от меня.

– Не смотри так, будто не понимаешь, о чём речь. В этом доме только одно животное. Все остальные – люди.

– Чиби?.. Но…

– Никаких «но». От кота много шума. Он твоей матери мешает отдыхать!

– Не отдавай его! Прошу!

– Перестань ныть! Не стыдно? Сколько тебе лет? Скоро в институт учиться уедешь, а я за котом смотреть не собираюсь! И мама не может. Ты должна быть взрослой и ответственной.

– Мне ещё три года учиться в школе. Я возьму его с собой, когда уеду. Я спасла Чиби. Поступила ответственно, взяв заботу о нём на себя.

Кота я подобрала на улице, когда увидела, как его тельце отскочило от бампера скрывшейся машины. Минус одна жизнь для кота – плюс одна для меня. Одна жизнь, за которую я буду в ответе.

– Заботится она, – скривился отец. – На мои деньги заботишься! Содержание твоей матери, думаешь, бесплатно? Деньги только я зарабатываю! Кот – обуза! Грязь от него, шерсть и шум!

Я не смогла вспомнить ни одного момента, когда Чиби шумел. По ночам он выпрыгивал в окно, а к утру возвращался. Он не таскал задушенных мышей и почти всё время спал у меня на коленях или грелся на солнышке. К слову, он никогда не ел оставленную мной для него еду. Миска была, но корм никогда не уменьшался. Через неделю я перестала покупать корм, не так уж и сильно разорив отца, ведь денег он давал ровно на обед в школе,