Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Характер местности изменялся. Дальние холмы не дотягивали до горизонта, а деревья и дома словно бы временно обосновались на зеленых горных склонах. Кэролайн вдруг надоело хранить спокойную сдержанность, навязанную ей бегством от всех и вся, и она захотела общения. Рассказала, что получила роль в каком-то фильме и едет к месту съемок. Я заключил, что она полна решимости отличиться на этом поприще, дабы Барри осознал свою непростительную ошибку – этот внезапный разрыв. Она говорила без умолку, тешила себя идеей успеха и к концу поездки до такой степени загрузила меня своими надеждами и планами, что, как мне кажется, полностью утратила желание новых встреч. Я видел, как она изменилась, когда прибывшие пассажиры повалили на перрон в Лос-Анджелесе: она напустила на себя молчаливую, настороженную уверенность, необходимую в мире конкурентной борьбы.
У нас, как оказалось, был забронирован один и тот же отель. Вокруг массивного главного здания в разреженных солнечных лучах мерцали низкие ряды одноэтажных домиков, похожие на щупальца морского чудовища, кристаллизующиеся на влажной жаре. Во внутреннем дворике на орошаемых квадратах земли мокрой краской зеленела трава; от одного входа к другому стремились длинные плети белых роз, поддерживаемые чешуйчатыми оцинкованными шпалерами. Бунгало Кэролайн располагалось напротив моего, и по количеству вечно снующих туда-сюда официантов можно было понять, что она благополучно утвердилась в своей новой среде обитания. По пути к себе я волей-неволей проходил мимо ее домика, и у нее на дверной ручке всегда висел пухлый конверт с телефонными сообщениями. Все чаще под желтыми шторами ее окна появлялись букеты чайных роз. Зная, кто из режиссеров предпочитает эти цветы, я в шутку именовал их «репками».
Время от времени я пробирался среди кондитерских киосков, мужских парикмахерских и стеклянных витрин с причудливыми образчиками восточного искусства в необъятный главный зал гостиничного ресторана. Там, в ярко освещенной тьме искусственных Гавайев, всякий раз сидела, кому-нибудь внимая, Кэролайн: элегантная и хрупкая, connaisseuse[229] по духам и эффектам. Проживающие обращались к ней по имени; карьера ее набирала обороты. В отношении спиртного она была крайне воздержанна; каждое утро ее растирали и разминали специально обученные люди, чтобы ввести в то нервически-чуткое состояние, которое, с кинематографической точки зрения, равнозначно актерскому таланту. Она научилась акцентировать крошечный недостаток своей прелестной внешности толстым слоем грима, чтобы широкие скулы под кремовой пудрой придавали ей татарский вид. Научилась она, помимо этого, изображать вдумчивость и отстраненность, успешно выдавая эти качества за умудренность опытом и отсутствие иллюзий. Голливуд был очарован. Только через два с лишним месяца до меня дошли слухи, что Кэролайн не умеет работать и тормозит дорогостоящий съемочный процесс безудержными вспышками нервозности. Напрашивался вывод, что ей грозит увольнение, и я поспешил сунуться куда не просят. Уговорил ее поехать со мной на пляж.
Не знаю, что есть такого в Калифорнии, отчего она воспринимается не как приморский, а как глубоко материковый штат. Вероятно, дело в этих разрозненных попытках охватить как можно больше площади при посредстве двух апельсиновых деревьев и одной нефтяной скважины. Ну, не важно; я чувствовал, что Кэролайн полезно будет стряхнуть ощущение вакуума, какое возникает и у меня в этом необъятном городе; к тому же она никогда не видела Тихий океан, поэтому мы заказали открытый автомобиль и влились в сплошной поток транспорта, тянущийся под бескрайним небом, подобно стае жуков, в сторону Лонг-Бич. Кэролайн мало интересовалась плоской местностью, яркой, как грязное зеркало, из-за бесцветности солнца, и я заметил, что ее бесит скорость, выбранная нашим водителем. Загубив свои собственные нервы много лет назад, я пристрастился советовать другим, как этого избежать.
– Ты перенапрягаешься, – изрек я, – и если не научишься расслабляться – вот, даже сейчас вцепилась в борта машины! – скоро останешься не у дел.
Солнечный луч изогнулся на ее высоких скулах и очертил белый треугольник под вздернутым подбородком. На полях белой фетровой шляпы трепыхался под ветром розовый букетик душистого горошка, который задел ее сияющее личико, когда она обернулась ко мне и радостно признала, что вскоре, наверное, сломается.
– Но работа тут ни при чем, – загадочно добавила она.
«Боже, – подумалось мне, – сейчас опять начнет доказывать, что во всем права».
Перекусили мы в сомнительном заведении, выходящем окнами на кирпичную стену и украшенном плафонными росписями с видами океана. В Лонг-Бич, вблизи моря, больше негде было пообедать, поскольку непьющие толпы с большим подозрением относятся к реальной действительности, избегая смотреть даже в сторону океана. Мы оба попытались обойтись водянистым креветочным салатом. Кэролайн, перегнувшись через стол, вдруг спросила, что нового слышно в Нью-Йорке, причем таким пылким, извиняющимся тоном, что я догадался, к чему сводится ее интерес. К Барри. Никто из знакомых, естественно, не обсуждал с ней эту тему, подумалось мне, и я в своем благодушии выложил ей все, что она хотела знать.
– Неужели ты до сих пор через это не перешагнула? – спросил я.
Она улыбнулась с отстраненной безысходностью.
– Конечно, перешагнула, но не хочу терять с ним контакт, – отвечала она. – С первого дня нашего знакомства все, что я делаю, все, что со мной происходит, связано с ним – так мне видится. Сейчас я стремлюсь к вершинам, чтобы выбрать его заново, и намерена воссоединиться с ним во что бы то ни стало. Мне требовалось выговориться, чтобы идти дальше. Понимаешь, друзей-то у меня нет, – попросту закончила она.
Когда мы распрощались у дверей ее домика, тени вокруг ее глаз полнились такой печалью, а шаги по бетонным ступеням звучали с такой неуверенностью, что меня вновь захлестнула ненависть к ухоженным курортным отелям, и даже к старому «Бальбоа»[230], и к Востоку, и к Западу, и к любовным интрижкам. Стук ее каблучков отдавался эхом, словно туфли были пустыми. Я, как призрак, прошел сквозь туман к своей двери.
На другой день в Калифорнии, вопреки ожиданиям самых влиятельных граждан,
