Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

Элоиза Эверетт-Элкинс стояла на ветхих деревянных ступеньках выцветшего бревенчатого дома с наличниками цвета дождевой воды. Вместе они – Элоиза и дом – стояли в центре населенного пункта, который за последние годы достиг небывалого благополучия и тем самым превзошел возможности жителей старшего поколения. В силу этого все хлебные места в городке заняли выписанные со стороны молодые люди, а те, в свою очередь, выписывали сюда своих возлюбленных из близлежащих крупных городов и не были заинтересованы в тесных контактах с Элоизой. Потому-то все парни, с которыми она могла бы связать свою судьбу, оказались совершенно неподходящими кандидатами в мужья: прозябая в здешних краях, они довольствовались скудными средствами, какие Элоиза, по ее мнению, могла бы зарабатывать и сама. На первых порах любая отрасль развивается быстрее, чем города и люди, не оставляя времени на раскачку, которая, по всей видимости, требуется каждому, кто привык жить вблизи давно распаханной нивы.

В свои двадцать лет Элоиза оставалась заботливо оберегаемой, но малоимущей. Две тетки и бабушка вечно бранили ее за лень, но, по сути, от нее самой мало что зависело. Мать с отцом успели дать ей образование в женском колледже на юге штата, а природа обеспечила надежное хранилище для полученных знаний. Надо думать, столь безупречный и англосаксонский облик с трудом удерживал в себе куплеты и мелодии популярных песен пятилетней давности, а также недюжинные способности к игре на гавайской гитаре, технику американского футбола, с десяток стихотворений, которые девушка выразительно декламировала по памяти, а также приверженность лиричному стилю в одежде. Вдобавок Элоиза приобрела навыки стенографии, но частенько испытывала затруднения и могла только радоваться, если не допускала ошибок, уподобляясь в этом отношении знаменитостям, которые произносят речи на иностранном языке. Она могла даже приготовить завтрак на электрической плите с небольшими конфорками, но по одному блюду за раз.

Глаза у нее были столь прозрачны, что различалась механика нервных волокон, и вообще Элоиза выделялась необыкновенной привлекательностью и свежестью даже среди своих американских ровесниц. Ножки ее, как у Мэри Пикфорд, подошли бы двенадцатилетней и таили в себе загадку, когда торчали из пресловутых квадратных башмаков на резиновом ходу, которые наводят иностранцев на мысль о двужильности нашей расы, но те же самые почти детские ножки, обутые в серебристые туфельки на шпильках, демонстрировали точеное изящество, особенно выигрышное в сочетании с тюлем и тафтой.

Короче говоря, этим утром, вытянув ножки перед собой, она присела на третью ступеньку: там было меньше риска вогнать в себя занозу или же заполучить ползучую «стрелку» вдоль шва на чулках; это доказывало, что Элоиза временами могла быть предусмотрительней обычного. Она открыла вчерашний номер «Эври ивнинг». У нее созрело решение устроиться на работу, и теперь она просматривала объявления о найме. Ее не оставляло смешанное чувство подозрения, страха и личного интереса ко всем этим людям, которым вдруг потребовались шоколадницы, горничные на неполный рабочий день и особы, готовые наживаться на сложной и таинственной торговле непоименованными товарами. Элоиза знала, что никогда не заставит себя торговать чем бы то ни было, и ее светлые глаза лениво скользили вниз по газетной полосе. А потом ее вниманием завладел квадратик, солидный, как визитная карточка: он коротко и ясно сообщал, что мистер и миссис Гоутбек подыскивают такую вот Элоизу.

Похоже, у них подрастала очень интеллигентная дочь, которая воспитывалась в интеллигентной, но уединенной обстановке и нуждалась в интеллигентной компании для игр; стало быть, перед Элоизой замаячило ежемесячное жалованье в размере семидесяти пяти долларов, а требовалось от нее всего ничего: вести себя естественно и следить, чтобы девочка не угодила под машину. Элоиза уже прикинула, сколько интеллигентных покупок сделает при таком жалованье: пару платьев по двадцать пять долларов, духи за десятку. А умножив обещанную сумму на четыре и на пять, она уже стала подумывать о Нью-Йорке и конкретно о Бродвее. Далее мысли ее устремились к выпускному вечеру, когда сам ректор колледжа отметил ее недюжинный сценический талант.

Все эти честолюбивые помыслы облегчили Элоизе признание, которое она сделала за семейным ужином, посеяв тем самым бурное, длительностью в пару месяцев смятение в кругу домочадцев. Известие о том, что она собирается уехать из дому, смягчили батат, мясная запеканка и маффины. Даже «в колледже» она неизменно ночевала дома; нетрудно представить, почему маменька тут же нарисовала себе, как Элоиза оказалась пришелицей в земле чужой[232], всем чужая, и подцепила чужеземную болезнь – сродни пневмонии, только более мучительную. Негодование окрасило материнскую картину мира. Отчего-то в ней появились законы, общественные движения за гигиену и фунты стерлингов. Отец не мог взять в толк, зачем девушке уезжать неведомо куда, но его всегда точили некие опасения, которые он до поры до времени держал при себе.

Тетки считали, что Элоизе подойдет серьезный род деятельности. Прежде она нянчилась с их детьми, а теперь получила возможность скопить денег; телефоны никто не отменял – в конце концов семейство достигло согласия. Когда каждый высказал свое единственно верное мнение о сложившейся ситуации, Элоиза вместе со своим без пяти минут женихом отправилась в его подержанной машине знакомиться с Гоутбеками.

Без пяти минут помолвка Элоизы растянулась на четыре года; претендентом на ее руку оставался, по сути, один и тот же молодой человек, только в разных изданиях. Неизменными были подержанный автомобиль, меховое пальто, какая-нибудь асимметричная черта, обычно характеризуемая как открытость лица, и золотой брелок в виде футбольного мяча на цепочке для часов. Оставив без пяти минут жениха у длинного серого авто ждать ее после собеседования, она утвердилась в своем ощущении ограниченности в средствах. Для многих американцев такое ощущение служит единственным способом примириться с действительностью: чувство ограниченности в средствах воздействия на мечты и чаяния родителей, все еще руководствующихся мудростью прежней эпохи – эпохи, когда само наличие детей, которым достанется ферма, было ценностью; ограниченность в средствах, сопровождаемая полустонами и стиснутой в кулаке гордостью – тем, что лишает старых американцев ясности мысли, столь необходимой для успеха в любом деле, и неизбежно подпитывает мрачность – следствие первого провала.

Но это же ощущение неоценимо для тех, кто работает с интеллигентными детьми. Элоиза скромно уведомила хозяйку дома, сколь необходимо ей это место и как она любит детей, а хозяйка ответила, что такой миловидной девушке негоже хоронить себя в детской. Элоизе такой довод пришелся по душе, она порадовалась и в то же время мужественно огорчилась. У нее созрело решение соответствовать идеалу и во всем сверяться со своей ограниченностью в средствах.

На обратном пути ей стало казаться, что она