Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

зарядил дождь, причем не обычный, как в других местах, а бурый, многоводный, бегущий по канавам, как горячая патока. У подножья пригорка, на схождении двух улиц, под водой скрылись подножки автомобилей. Сквозь зонты просачивались мелкие брызги, тротуары покрыла скользкая грязь. Стоило на какую-то минуту выглянуть солнцу, как в воздухе начинал куриться горячий пар, а над размокшими подушками газонов зависали обескураженные лучи. Погода, естественно, не располагала к прогулкам, поэтому я почти весь день просидел в комнате, запивая калифорнийским бордо горки зеленого лука с авокадо. На мою следующую поездку опять пришелся потоп; фильм с участием Кэролайн был закончен, и март уже взялся припудривать воздух весенней пылью. До моего слуха долетали разговоры о фильме: похоже, Кэролайн оказалась на высоте. Режиссер остался настолько доволен ее работой, что на завершающей стадии монтажа исполненная ею роль выросла до звездного уровня и все препятствия на пути к успешной карьере были сметены. Мне было приятно, что она обрадовалась нашей новой встрече и одарила меня билетом на премьерный показ. Его перспектива, как ни удивительно, не стерла отстраненную тоску в ее взгляде, а лишь добавила радостного волнения прелестным бледным чертам.

В Голливуде премьерный показ – это всегда сказочное событие. Улицу заливает голубовато-белый бриллиантовый свет, который играет в кронах деревьях и облепляет слюдяными чешуйками листву и стволы. От одного фонарного столба до другого фестонами тянутся гирлянды обычных ламп, которые в эфирной белизне становятся похожими на золотистые апельсины, и все это дробится на миллион конусов и треугольников фарами сотен авто. Тени не дотягиваются до своих объектов – больших, клейких луж под колесами и под ногами. По тротуару от автомобилей до входа в кинотеатр тянется красная ковровая дорожка; прибывающих знаменитостей осаждают беспощадные камеры. Гигантский мегафон доносит звездные имена до слуха тех, кто толпится на краю освещенного пространства, а те, в свою очередь, откликаются бурными аплодисментами либо шорохами молчания – вот такое испытание огнем. Породистые, непреклонные дамы в соболях могут быть встречены протестующим ропотом из-под деревьев, а веселые девушки в коралловом бархате, которые, как известно, помогают первым, способны вызвать хлопки множества уже распухших рук, долетающие из-за угла, – это знак одобрения человеколюбивой, по собственному мнению, публики.

В воздухе не чувствуется ожидания; здесь преобладает бездумный восторг поклонников, скопившихся впотьмах подобно средневековым крепостным в ожидании барона; заметна также искристая уверенность, которой в престижных местах подпитываются неуверенные. До той поры я ни разу не бывал на премьере, а потому битый час наблюдал за происходящим с противоположного тротуара. Это зрелище ассоциировалось у меня с элегантной женской труппой, дебютирующей на арене цирка. Мне не терпелось увидеть проход Кэролайн. Это был ее вечер, и я не сомневался: она придумает что-нибудь забавное, какой-нибудь простенький трюк – нетривиально пришпилит свой букет, причешется так, чтобы волосы торчали вопросительными знаками, выберет неожиданный аксессуар, вроде кинжала, или закрепит на каждой туфле миниатюрный бубенчик… но вереница подъезжающих ко входу машин двигалась все быстрее, среди них стали появляться авто подешевле, и я решил поторопиться в зал.

Фильм был отличный. Прекрасные библейские глаза Кэролайн угасали и вспыхивали над графинами и чайными чашечками сквозь брызги душа и туманы, обеспеченные умелым художником-постановщиком. Я втайне завидовал такому блестящему успеху. В перерыве я вышел, надеясь увидеть ее в переполненном фойе. Ее нигде не было видно, и я, оказавшись в одиночестве среди такого количества зрителей, сыплющих таким количеством прилагательных, вышел с непокрытой головой на влажный весенний воздух, чтобы дойти до угловой аптеки с магазином-кафе. Там не было ничего особенного: подарочные наборы с духами и пудрой, писчая бумага и книги, на круглых столиках – ладанки, рамки для фото и еще многое другое, чего обычно не купишь в аптекарском магазине… и тут, сам не знаю почему, на меня накатило внезапное ощущение беды. Я будто бы оказался в плавучем, изолированном мирке, который отрезан от жизни, но оставляет мне возможность делать покупки. Чтобы вернуть себя на землю, я подошел к табачному прилавку и выбрал свежую вечернюю газету. На первой полосе красовался присланный по телеграфу из Парижа портрет Барри с невестой: «Наследники двух великих состояний выбирают скромную церемонию». Восхищаясь головокружительным успехом Кэролайн, я не мог даже представить, как подействуют на нее эти крикливые заголовки.

Фильм вышел необычайно веселым. Взгляд ее устремлялся за горизонт, тело своей фантастической симметрией помогло ей достичь звездного статуса – очевидно, потому, что она владела им в совершенстве. Всей своей аккуратной, обобщенной фактурой Кэролайн походила на блистательную механическую инсталляцию. Ближе к финалу она поразила меня невероятно трогательным эпизодом, который повествовал о двух влюбленных, разлученных сущим недоразумением. У зрителей навернулись слезы; эмоциональное воздействие могло бы стать еще более сильным, если бы не истошное завывание уличной сирены «скорой помощи» в самый неподходящий момент – это нарушило молчаливую сцену. Жаль, конечно, что эпизод удался лишь наполовину.

Наутро я с неприличным любопытством скупил все свежие газеты, чтобы узнать, кому отведено более заметное место: Кэролайн или Барри. Победа бесспорно осталась за Кэролайн. Рубрики, освещавшие вопросы искусства, поместили хвалебные рецензии на фильм, явно составленные накануне; но первые полосы лопались от утренних новостей и подробных, на две колонки, репортажей о попытке самоубийства актрисы вечером ее триумфального дебюта. Искушенные в душещипательных историях журналистки во всех подробностях описывали, как «скорая» с воем сирены везла ее мимо кинотеатра во время премьерного просмотра.

Через две недели, когда состояние Кэролайн уже позволяло ей принимать посетителей, я отправился в больницу, чтобы ее проведать. Мне впору было арендовать палату для себя лично, когда я столкнулся с Барри. Да, он уже примчался, весьма рассудительный и властный: по его манере держаться никто бы не сказал, что он довел девушку до полусмерти… или же наполовину довел ее до смерти; я счел за лучшее унести ноги. На обратном пути я размышлял о том, какие чудеса могут сотворить междугородная телефонная связь и предчувствие беды, когда сойдутся вместе. Кто-то из друзей Кэролайн, от которых она раньше открестилась, успел, вероятно, по ее просьбе позвонить в Париж.

Разумеется, она вышла за него замуж; кинокарьера ее завершилась, едва успев начаться, и у них появилась масса поводов для взаимных упреков. Было это три года назад; постоянные ссоры пока не привели их в суд по бракоразводным делам, но мне представляется, что невозможно вечно оберегать раздоры и что чувства, рожденные из неистовства и подозрений, закончатся сами по себе на той же ноте; впрочем, по натуре я порядочный циник и, наверное, некомпетентен в вопросах идиллических отношений юности.

Бедняжка-трудяжка