Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Как-то раз она вымокла до нитки под свинцовым парижским дождем и забежала ко мне, чтобы высушить чулки. Я расстаралась – приготовила для нее подходящий к случаю напиток типа глинтвейна, и пока мы ждали, чтобы эта смесь немного остыла, я задала вопрос:
– Лу, а твой муж знает, что от твоих выходок тут чертям тошно?
– Чертям? – недоверчивым эхом переспросила она. – Скажешь тоже: да я такая паинька, что рядом со мной любая игуменья – как чирей в горле.
А через неделю она исчезла.
Можно было подумать, в течение той недели Париж разлетелся вдребезги: под бледными вечерними фонарями ежедневно теснились десятки небольших компаний, объединявших тех, кто страшится неподвижной спальни, а потому между полуночью и рассветом высыпает на мостовые и в пресловутые переулки Монмартра. Лу, надо сказать, всегда отличалась жизнестойкостью, и как-то раз, уже за полночь, в такой час, когда больше некуда деваться, мы жались друг к дружке над барабаном в каком-то негритянском притоне, будто отправляя некий туземный ритуал; там-то и прибилась к нам еще одна жизнестойкая личность.
Рослый, черный, ухоженный, как цветники вокруг отеля «Амбассадор», романтичный, как нежный вальс в «Арменонвиле», он даже в шесть утра сиял, словно яблоко-чемпион. Мне уже мерещилось, что он вот-вот снимет со своего безупречного смокинга засаленную фланелевую полоску, поплюет на ладонь и начнет, как умывающийся котенок, приглаживать голову внутренней стороной предплечья, а потом быстрыми пилящими движениями проведет той же тряпицей по лбу. Но нет: он сел рядом с Лу, причем очень мягко: у меня даже возникло мимолетное впечатление, будто он на проводах спустился с небес. Разговаривал он с ней тихо, постоянно склоняясь чуть ли не к коленям, словно бы извлекал из себя слова, как ноты из аккордеона. У него над глазами и в углах носа собрались страдальческие, вопрошающие тени, а Лу в разговоре с ним держала голову прямо и лишь скользила глазами в его сторону. «Сомнений нет: любовь с первого взгляда», – философски рассудила я.
Мы все так накачались шампанским, что уже собирались весь следующий день отлеживаться в постели; мы все уже начали говорить друг другу колкости под предлогом откровенных, дружеских отношений, и когда кто-то сказал, что пора бы и честь знать, остальные не возражали. Стоя в коридоре, где беспрестанно распахивалась и захлопывалась входная дверь, мы выглядывали на улицу, всю в желтовато-голубых тонах, с отблесками восхода в сточных канавах, и, стряхивая с себя мрачность, охватившую нашу компанию, уверенно пожелали друг другу доброй ночи, пришли в себя, а потом, полусонные, но умиротворенные, расселись по дребезжащим от старости красным такси и покатили под горку.
Утро принесло с собой прохладную, хрупкую дымку, которая не вторгалась в него, но лежала вдоль преддверия жары, как лежат после полива капли воды на лепестках розы. Июльское солнце облупило кроны деревьев до оранжево-золотистого цвета, согрело и укоротило стройные тени вокруг зданий. На сколько хватало глаз, позади и выше занимающегося на востоке рассвета небо оставалось плотным и голубовато-бесцветным; такой восход в моем представлении неразрывно связывался с рассветом перед битвой. Меня так поглотило это зрелище вкупе со сладким запахом леса и папоротников, исходившим от телеги, которая везла на рынок гору малины, что я не заметила отсутствия Лу и молодого человека цвета бурой патины.
В тот раз Лу остановилась у наших общих друзей, весьма тактичных, и если бы в этой истории не был замешан телефон, то, вероятно, никто бы ничего не узнал. Все началось с управляющего ночным клубом: тот, естественно, стал обзванивать всех, кого встречал в компании с Лу, чтобы понять, как быть с объявленной гала-программой. Куда девать шелковых кукол, и белые молоточки, и воздушные шары, и – господи помилуй – шампанское! Имя Лу было высвечено над входом гигантскими буквами; в дверном проеме гримерной не без помощи электрического вентилятора покачивались как будто вырезанные из цветной бумаги шифоновые платья Лу… а сама она как сквозь землю провалилась.
Мы тоже не могли ее найти, хотя не понимали, куда еще кидаться после осмотра квартиры наших друзей с лабиринтами коридоров и рейда по французским ночлежкам с россыпью подозрительных пятен, ветхими драпировками из желтого атласа и глубокими, похожими на саркофаги кроватями. Она попросту испарилась… на целых пять дней; когда мы, отчаявшись ее разыскать, уже приготовились заявить в полицию, она вдруг появилась неведомо откуда, в таком изнеможении, что ее щуплое тело, растянувшееся на кровати, казалось свинцовым и совершенно неподъемным. Час за часом она дрыхла, и мы с ней увиделись вновь только после ее развода.
Мысли отважных людей читать нелегко. Храбрость подобна шестому чувству, и мне порой думается, что именно ее диктатом определяются их суждения и решения. В ту зиму, когда Лу занималась разводом, я не возвращалась в Америку, но слухи о ее отчаянном беспутстве оседали на кожаных подушках барных стульев шикарных океанских лайнеров и достигали Парижа, как новые издания «Тысяча и одной ночи». Наверное, тяжело было продать эту густую чечевичную похлебку за право первородства; Лу, скорее всего, пережила немало кошмарных эпизодов. Конечно, все это время она танцевала в одном из самых популярных шоу и не трудилась вечно придумывать философские обоснования своей тяги к тому, что ей нравилось.
Во Францию она вернулась молчаливой, но, вообще говоря, Лу всегда была неразговорчива, словно боялась тех экстатических звуков, которые могли вырваться из ее примитивной глотки. Мне кажется, люди меняются лишь тогда, когда это сказывается на их внешности, а в ней, по-моему, больших изменений не произошло. Она отчаянно тосковала по ребенку. Наверное, всем нам свойственно глубоко сожалеть о незавершенном, но это сожаление, неразрывно связанное с человеческим разочарованием по поводу человеческих несовершенств, с легкостью кочует от одного эпизода из прошлого к другому. А с ребенком она всегда виделась редко.
Мы с ней повидались, когда она проездом оказалась в Париже, где наполняла чемоданы вещами, как цистерну – водой. Однажды я застала ее в совершенно беспомощном состоянии во власти двух портних. Каждая втыкала в нее булавки, вынимая их изо рта,
