Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Когда мы в конце концов с опозданием добрались до места, муж ее пребывал в страшном раздражении. По-моему, когда он встречал ее у дверей, готовясь выплеснуть свою злость, да еще негодуя от присутствия незнакомки, он словно бы ощутил себя сумасбродом, который оказался на балу в пижаме или ясным солнечным утром проснулся в смокинге.
– Ты опаздываешь в театр, – машинально бросил он.
– Знаю. Я потороплюсь. Мои платья доставлены? Мне хотелось, чтобы мы сегодня поужинали втроем.
– Какой может быть ужин? Господи, сейчас восемь часов! Надеюсь только, что джин достаточно питателен.
– Он совершенно не колоритный… то есть не калорийный. Ладно, не брюзжи. Я ведь никогда на тебя не брюзжу, ни-ни.
Туфли с пряжками отбили бойкий ритм. В больших, прозрачных глазах стояли слезы; приглушенные гневные слова носились туда-сюда, будто играя в кошки-мышки. На знаменитом профиле обозначилось разительное сходство с чертами североамериканских индейцев.
– Да я бы и в голову не брал, – сказал он, – если бы не вечное присутствие этих дешевых театральных прихлебателей. Не понимаю, как Лу их выносит, да еще садится к ним на колени и сюсюкает.
Как-то догадавшись, что это огульное неодобрение распространяется и на меня, я собралась с духом, чтобы защититься.
– В стародавние времена, – завела я, – построили один дом из такого сверкающего чудо-стекла, что получился он почти алмазным…
Как вкопанный он застыл у меня перед глазами, а потом с аскетичной благосклонностью проповедника раннеколониальной эпохи, который прощается со своей паствой, пожелал нам хорошего вечера и осторожно затворил дверь. Фраза Лу «Ну, сдается мне, на этом все» навела меня на мрачную мысль о том, что она могла бы с трогательной проникновенностью исполнять песни негритянских нянюшек.
Зима шла своим чередом, и в магазинах живой природы вдоль Шестой авеню уже громоздились пакетики с семенами фиалок и луковицами тюльпанов. Резкие, внезапные порывы ветра уносили солнечный свет высоко в небо и комкали фиолетовые лепестки вперемешку с желтыми в корзинах уличных цветочниц. Шоу, в котором участвовала Лу, закрылось: ее любительский, непосредственный образ оказался недостаточно убедительным, чтобы продержаться в звездной роли перед капризной нью-йоркской публикой в течение всей зимы. Прочитав, что труппа оставляет сцену, я подумала, что Лу, вероятно, окунется в более спокойную домашнюю жизнь, подальше от презренного театрального мира. Но ничуть не бывало. С наступлением весны, когда знакомые, встречаясь на улице, приветствуют друг друга вопросом «На каком пароходе заказали круиз?», мы с Лу столкнулись на углу Пятой авеню.
– Ой, привет! – защебетала она. – Когда твой рейс?
У нее за спиной развевалось серое манто, как на картинке в книге сказок, а прохладное солнце приглушало блеск металлических деталей ее костюма. По ее оживленному виду я поняла, что она идет из офиса той же судоходной компании.
– Значит, скоро увидимся, – сказала я.
– Это точно: я буду танцевать в «Лез Аркад», и тебе непременно нужно будет это посмотреть, чтобы не ударить в грязь лицом перед бомондом…
По сигналу светофора она, как прибывший с инспекций на передовую военачальник, оценивающе ринулась наперерез потоку машин.
– Вы всей семьей едете? – крикнула я ей вслед.
– Еще не хватало, – усмехнулась она и уже без улыбки повторила: – Еще не хватало!
Надо сказать, что в сезон любой парижский ночной клуб представляет собой весьма серьезное заведение. Серьезность начинается с официантов. Если они вас не знают, то будут целую вечность подыскивать столик, точно соответствующий вашему положению в обществе, а если они вас знают, то будут целую вечность искать, кому бы отдать ваш столик. Этот стресс отражается на их серьезных бледных лицах. Есть посетители, которых необходимо без их ведома прятать за пальмами и ширмами, а то и за стойкой холодного буфета, но есть и такие, которых необходимо использовать с выгодой, насильно приучая каждого к роли свадебного генерала, хотя сам он предпочел бы забиться в недоступный угол.
Особая статья – оркестр: от него требуется учтивость и гибкость, а еще умение вести себя с мрачным достоинством в моменты предельной разнузданности. От оркестра требуется умение перемещать определенные надежды прошлого сквозь изгибы своего золотого часа в неопределенные ожидания будущего. Оркестр должен гарантировать, что человеку захочется поесть, и потанцевать, и выпить, и сделать то, чего хотят от него другие люди, в первую очередь – то, чего хотят от него владельцы ночного клуба. Естественно, все эти обязанности придают фешенебельному оркестру бледность и озабоченность, но при этом надвигают ему глубоко на лоб здоровенный лавровый венок.
Наконец, добавляет серьезности и декор, иногда столь сдержанный, что превращается в свою почти полную противоположность. Ежевечерне, около полуночи, в каждом из этих мест отдыха, предназначенных для взыскательной публики, на паркет слепо падает белый луч мощного прожектора, выхватывающий и грузных мужчин, которые разворачиваются боком, не выпуская изо рта сигару и пряча улыбку; и худосочных, томных дам, которые прикрывают глаза удлиненными белыми ладонями; и поигрывающих лицом толстушек; и лощеных кукол, чьи глаза, как у зверьков, светятся в темноте. Этот луч света сплавляет воедино всю толпу в дальнем, обезличенном конце своеобразного телескопа. Скользя на фоне золоченых ножек стульев и многослойной дымовой завесы, пышных шлейфов летних нарядов и заутюженных складок черного сукна, этот луч в какой-то момент замирает прозрачным, геометрически правильным конусом, вырастающим из паркета подобно шляпе фокусника. Ежевечерне прямо в эту подвешенную в воздухе гравитацию и входила она, словно дитя, которое требует: «А теперь смотрите все, как я буду играть». Никаких небесно-лучезарных улыбок, никаких кривых гримас, никакого желания раскрывать свои секреты зрителям. С отстраненной экзальтацией она двигалась в пучке света и кружилась, находя в этом удовольствие, снова кружилась, а потом часто стучала каблуками по полу, будто забивала гвоздики в нужные места. Лицо ее сияло от едва заметного, приятного ей самой усилия, а вытянутые руки, казалось, лежали на чем-то мягком и надежном – так явственно вы ощущали их вес и нагрузку на плечевые суставы.
«Люблю танцевать, – всем своим видом говорила она. – Нет ничего приятней».
Разумеется, она производила фурор. Зрители стучали молоточками по столешницам и, зачарованные этим ритмом, старались вовсю. Лу попросила увеличить ей ставку – и получила желаемое, всякий раз просила – и получала – скидку в шикарном модном доме. Она покупала синие платья с круглыми отложными воротничками и ярко-алые платья с юбками в виде гвоздик, большие шляпы с полями, свисавшими над одним глазом, и маленькие шляпки,
