Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Хотелось бы уяснить, на сколько делений подвинули стрелку ювелирных весов отражения дворца в глубине драгоценных камней и существенна ли эта добавленная значимость для кого-нибудь еще, кроме самой Хелены, которой важно будет помнить свою лучшую волшебную сказку назубок, когда судьба предоставит ей время для такого повествования.
Одаренная[225]
Лихорадочное зимнее солнце ощупью спускалось по лестницам в подвалы, высекая живые кубистские рисунки по углам холодных каменных ступеней. Оно с осторожностью зажигало красные и зеленые электрические лампочки, которые обрамляли китайский ресторан, встраивая его в хрупкий и быстротечный момент жизни. На золоченой вывеске, закрепленной на высоте второго этажа, оно поскользнулось и усеяло брызгами козырек театра на Сорок третьей улице. Потом стало нырять в шум и запахи грузовиков и такси, обшарило колесную лиру, фаянсовую закусочную, гигантский зуб в окне дантиста – и покатилось через теплые, маслянистые испарения дамской парикмахерской, поиграв на стеклянном прямоугольнике витрины дешевого фотоателье. С холодным расчетом оно обошло стороной проулок, в который я свернула, и оставило его бессолнечным, бестранспортным, в путах пожарных лестниц и в безразличной серой неподвижности – ни дать ни взять диккенсовская Англия.
Это были театральные задворки: сплошь двери, обитые зеленым сукном, и уныло плавающие в канавах обрывки программы вчерашнего утренника. Мой путь лежал туда, где на зеленом стекле было выгравировано «Служебный вход».
В неосвещенном театре по сцене металась в полумраке коротко стриженная черноволосая девушка: в ритме горного водопада она била степ на музыку главного хита той зимы. При каждом движении волосы ее, открывая дерзкое, серьезное личико, струились назад, как у выплывшей на поверхность ныряльщицы. Она резко остановилась, и у нее вырвался глубокий, довольный смешок, который окутал ее целиком. Да и все ее жесты были такими же непроизвольными, будто бы наложились извне на какое-то невероятное достоинство и хладнокровие, удивив ее саму и весь остальной мир. Про такое качество театральные агенты говорят «супер», многочисленные разборчивые зрители – «природный магнетизм», а довольно широкий круг недоброжелателей из театральных низов усматривает здесь бездарность. «Нет, в самом деле, – слетает у таких с языка, – она же ни на что не способна. Ни петь не умеет, ни танцевать; сложена, как разъевшаяся пивная бутылка…» Однако эта злостная клевета ничуть не замедлила ее продвижения в сторону гримерной для звезд.
Через лабиринт стальных кабелей, провисших канатов и островков рисованного сада Лу пробралась к тому месту, где я ожидала у голого бетонного брандмауэра. Следуя по каменному коридору за ее смелыми, короткими шажками, я миновала уйму рубильников и табличек с требованиями не курить, кулер с питьевой водой, ворох женских принадлежностей, старика, откинувшегося на спинку стула, двух мужчин, засунувших руки в карманы, и огнетушитель на серой двери с нарисованной по трафарету вне пределов досягаемости звездой по центру и надписью «Мисс Лори» на ящике внизу. Под дверью аморфным голубым облаком лежали две балетные пачки, а над высоким зеркалом, окруженным всевозможными карточками и листками, висела клетка с лампочкой внутри, похожей на золотую птицу. Среди листков я приметила стихотворение, написанное на обороте старой программки, кружевную викторианскую открытку-валентинку, две длинных телеграммы – знак аскезы, несколько визиток, прелестный снимок ребенка, играющего в высокой кудрявой траве, и официальное фото новоиспеченного мужа, достаточно богатого и знаменитого, чтобы занять добрую половину газетной полосы.
Все это было адресовано ей. Обращали на себя внимание и багамская горничная в ауре безалаберности, и мягкая обольстительность серого беличьего манто, наброшенного на радиатор в углу. За переулком ждал большой, решительный автомобиль. Не сдержав восторга, я невольно выпалила: «Счастливица – все у тебя есть!» – и медленно перебрала в уме вожделенный перечень достояний Лу. Сейчас ее волосы были перехвачены прозрачной лентой, а палец утопал в объемистой жестянке кольдкрема. Лу ответила мне из зеркала.
– Верно, – сказала она, – все есть, кроме коктейля. Пойдем-ка выпьем.
Из спокойной гулкости коридора мы спустились по короткому лестничному маршу и, ведомые мишурными каскадами январского солнца, оказались у входа в темный артистический буфет, где пахло апельсиновым соком и джином. Там уже сидел танцовщик – партнер Лу, изо всех сил старавшийся окружить себя дымовой завесой. Они посмеялись, обменялись дружескими прикосновениями и обсудили насущные вопросы на своем профессиональном жаргоне, из которого мне была понятна хорошо если половина. Я знала, что этот парень ей симпатичен; мы прекрасно общались втроем, но все равно в ней чувствовалась какая-то скованность, желание ускорить ход времени, как работник жаждет приближения четверти шестого. Партнер Лу стал читать ей полушутливую лекцию о злоупотреблении джином; она в конце концов разозлилась, и мы ушли.
Стоя на тротуаре, она смахивала на прекрасную, породистую гончую, которая уловила космический запах приближения ранних зимних сумерек. Блестящие серебряные пряжки ее туфель беспрестанно мерцали, будто им не терпелось поскорее сдвинуться с места.
– Что за чертовщина, – сказала она грубо, – хотелось бы уже…
Высоко над Центральным парком очаровательный малыш уплетал морковный суп, ритмично пережевывал нечто аппетитно хрустящее и при этом то округлял, то растягивал губы, чем сводил на нет свое разительное сходство с Лу. Над детским плетеным стульчиком стояла картонная няня: с деликатной настойчивостью дирижера она размахивала ложкой и ненавязчиво рассуждала о местонахождении мадам. В тюдоровской роскоши, подчеркнутой дубовыми тенями под высоким потолком гостиной, сидел, сжимая челюсти, молодой красавец-муж, бледный на фоне мрака и остро чувствующий выразительность своего знаменитого, вздернутого кверху подбородка. На неприметных крышках ящиков лежали и мялись дорогие зеленовато-голубые платья и только поигрывали сверкающими пуговицами.
А Лу все не появлялась – точнее сказать, она не появлялась в этих высоких, изысканных апартаментах. Лу не появлялась, чтобы включить шумный душ, превращавший стерильную кафельную облицовку ванны в ламповый радиоприемник, который чавкает, клокочет и взрывается немелодичным свистом. Лу не появлялась, чтобы бродить среди густых теней, дерзко противиться принуждению, чтобы расправлять плечи и под тяжестью самих небес сглаживаться до благородного внешнего достоинства, которое не поклоняется ни обшивке стен, ни мраморным каминам. Лу не появлялась, чтобы посочувствовать малышу, которого закармливают супом.
В это время она, поразительно неподвижная, сидела в бежевом углу своего уютного лимузина, и ее расширенные зрачки лунками замерзшего озера смотрели на перекрестные узоры надземной железной дороги, на безостановочную круговерть красных и желтых огней, на квадраты зеленых огней, а также на те огни, которыми высвечивались контуры звезд и слов и формы предметов. Полагая, что она ушла в себя или, быть может, наслаждается тем восхитительным ощущением движения, от которого дети в автомобиле начинают мурлыкать, я не стала ее тормошить. До самого дома мы ехали в
