Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Сами понимаете – при таком количестве отдыхающих здесь все лето бурлила светская жизнь. Хелена не строила из себя образцовую хозяйку; ее вполне устраивала роль идеальной гостьи, и всю свою энергию она отдавала поддержанию собственной притягательности. Важной составной частью ее образа были шутки в собственный адрес, а они лучше удавались на чужой территории: у себя дома, делая изумленную гримасу и отпуская какую-нибудь развязную колкость по поводу деликатесов, она была обречена выслушивать хор «Ой, да что вы, ничего подобного». Сочувственные протесты тормозили все ее реакции, она предпочитала ездить в гости к другим, чтобы переходить на взрывной тон, от которого вдоль длинного стола с кружевной скатертью расползались шепотки и хихиканье.
Мне памятен один сезон, когда Хелена появлялась на поле для гольфа в латаном зеленом платье. Заняв позицию у первой лунки, чтобы потом продвигаться вдоль набережной, она производила впечатление чистого предмета одежды, сохнущего на мартовском ветру, – столь мало вырисовывалось там ее самой и столь много было крахмальной свежести на фоне поля под названием «Королевские шашки». Ее жесткие золотистые волосы не тянулись торчком к солнцу, а лежали ровно, как защитный шлем. Благодаря этому, а также ее загару и постоянной «боевой готовности», мне приходил на ум сосновый бор, когда я видела, как она ныряет в бункер и тут же выныривает, двигаясь вверх-вниз по длинным травянистым фервеям.
Тем летом на озере проходила большая регата. Со всех Великих озер, со всего Запада съехались бронзовые от загара американцы и канадцы со своими изящными быстроходными яхтами. Хелена покорила всех. С совершенно счастливым видом она колесила по округе в своем громоздком фургоне, обеспечивала рассадку за ужинами, выбирала оркестры для танцев и делала вид, будто не имеет никакого отношения к организационным вопросам.
По-моему, это было последнее лето, когда она с истинным удовольствием предавалась любимым занятиям, потому что ближе к осени, когда по густым лесам поплыл запах индейских костров из прошлого и вдоль пыльных дорог расцвел золотарник, ее все реже видели среди нас. Она вновь стала пропадать в автомобильных поездках и все серьезнее относилась к гольфу. Да и вечеринки ее были уже не те: порой гости совершенно очевидно злоупотребляли спиртным. Обычно Хелена остроумно прерывала такие поползновения, заставляя всех вести себя как можно приличнее, но теперь, по-видимому, такие вещи оставляли ее равнодушной.
К тому времени, когда мелкие пурпурные астры высохли на желтом осеннем солнце, она нескрываемо затосковала и вечерами, случалось, даже не выходила на люди, оставляя мутный нектар летней луны на откуп редеющей толпе – толпе, которая с каждым днем становилась все менее дружной, толпе без вожака, рассыпающейся на мелкие компании, дрейфующей в направлении индивидуальных склонностей, а все потому, что Хелена утратила былой интерес к роли нашей предводительницы.
Когда отдыхающие вернулись в город, Хелена приобрела новый дом: каменную громаду с фонтаном в оранжерее и с анфиладой мрачных бархатных комнат под официальными названиями «Музыкальный зал», «Библиотека», «Кабинет»; а лестница сделала бы честь любому посольству. Хелена говорила, что намерена все здесь обновить, но, сдается мне, она искала своего рода защиту от тесной доверительности города, в котором каждое знакомое вам лицо было отмечено фамильным сходством. Обновила она только список друзей. Шарады, возникавшие на тяжелой обшивке столовой в мерцании дорогих свечей, приобретали намек на непристойность, и званые вечера Хелены распространяли тот запах опасности, с которым готова мириться разве что защищенная своим возрастом публика.
Эффектные мужчины, которые каждое утро звонили по телефону в Нью-Йорк и Сан-Франциско, регулируя финансовые потоки, вечерами смело отдавались на волю случая, природы и Господа, чтобы отыскать в жемчугах спутниц жизни своих приятелей хотя бы один пагубный отблеск. Эти люди слишком тесно притерлись друг к другу, чтобы купаться во взаимных восторгах, а потому Хелена со своей прилюдной дерзостью тринадцатилетнего сорванца и в сопровождении безропотного мужа стала незаменимой участницей этого сонма банкиров, железнодорожных магнатов и коммерсантов национального масштаба – зрелых искателей удовольствий.
После Рождества, когда снега делаются серыми и осклизлыми, а морозы – такими суровыми, что даже в самых больших особняках неделями не выветривается удушливая жара, Хелена с семьей и собаками выдвинулась во Флориду в компании своей горничной и шофера, а также детской горничной и нянюшки, и еще с камердинером, который, как она считала, настоятельно необходим ее мужу. Их процессия определенно произвела такое же впечатление на фоторепортеров, как в свое время – на всех нас, узревших в ней юного принца, который отправился в путешествие с друзьями игрищ и забав; да и то сказать: в течение их двухмесячной поездки каждая воскресная газета, достаточно крупная для того, чтобы держать отдел глубокой печати, публиковала сепиевые фотографии хозяев и челяди.
Нас, конечно, терзала зависть, и мы повторяли: что за глупость, что за аффектация ударила ей в голову, если она вдруг опустилась до такой пошлости? Но истинная аффектация проявилась лишь некоторое время спустя, когда Хелена повадилась бегать у озера, делая вид, будто совсем не так богата и влиятельна, как могли бы позволить ее неисчерпаемые средства и безграничное обаяние.
Флорида, стало быть, обернулась целой чередой успехов. От упоминания рядом с двумя представителями династии Никербокеров до круиза на всемирно известной яхте, которая перешла в разряд общественной собственности, а также множества – всех не перечесть – триумфов на личном фронте. Стоило ли удивляться, что по возвращении в сырость и хлюпающую слякоть нашей поздней весны она сочла нас занудами и обратила свой взор к подмосткам, более достойным ее талантов.
На покорение Чикаго у нее ушло, по моим расчетам, недели две. Я тогда жила на востоке страны и виделась с ней лишь от случая к случаю – за ланчем во время ее стремительных пробегов по магазинам. Усмехаясь и покуривая, она сидела над зеленым морем салата; стрелка ее социального барометра определенно сдвинулась вверх, на что зримо указывал ее идеально ровный пробор вкупе с безупречным выбором аксессуаров. Она постройнела и похорошела, став
