Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

было уже двадцать семь: углы и выступы успешной личности округлились и сгладились, чему посодействовали парижский институт благородных девиц, семь лет работы в еженедельнике «Таун топикс», рождение двух детей и обширная коллекция вторых призов, полученных на турнирах по гольфу. Одному Богу известно, какой силой она была наделена с рождения! Как-то раз она показала мне ворох серовато-коричневых фотографий огромного деревянного дома, который, по всей видимости, в плане напоминал американские горки – весь родом из «Волнистых девяностых». Здесь прошло ее кипучее безнадзорное детство. Я с легкостью представила девчоночью скакалку, брошенную где попало на круговых верандах, где удобно было спасаться от летних дождей, что стекали по металлическим желобам на заглубленные посадки гортензий. Напрашивался вывод, что девчушкой она была невысокой, хрупкой, подверженной спонтанным выплескам бурной, неиссякаемой энергии, поскольку такой же оставалась и спустя годы, в пору нашего знакомства.

Поначалу это обескураживало: ведь ее живость не накатывала волной, чтобы вскоре отступить, как бывает у большинства людей, а просто менялась от одной разновидности к другой. Бьющее через край возбуждение, искусно передаваемое окружающим, дабы посеять тревогу, сменялось желтым огнем, который теплился за ее светлыми ресницами, за радужкой желтовато-карих глаз, а после, затаившись там же, следил за тобой независимо от воли самой Хелены и ничего не упускал из виду.

Этим и другими способами она зарабатывала себе доминирование в светском обществе: сидела и сверлила присутствующих взглядом, покуда на них не накатывал страх, а потом вдруг становилась приветливой и непринужденной – столь же очаровательной, сколь недавно была жуткой.

Тем летом, когда я узнала ее досконально, она уже стала прямой наследницей светского трона в продуваемом всеми ветрами мегаполисе на Среднем Западе, куда ее сразу после венчания увез муж. Добиться подчинения в таком месте оказалось не так-то просто: горожане, безмерно богатые, безумно гордились своими элитарными ресурсами. Каждый, кто имел здесь хоть какой-нибудь вес, жил на широкую ногу: в домах красовались вазы цвета морской волны, в которых стояли хрупкие растения из личных оранжерей, а стены освещались теми бесценными лучистыми шариками, какие, похоже, изобретают лишь архитекторы, нанятые миллионерами. Ванные комнаты, мелькавшие на страницах журнала «Таун энд кантри», были отделаны мрамором или росписями; в десятках особняков жилые комнаты соперничали своими размерами, спокойствием и толщиной ковров с холлами весьма фешенебельных отелей. Кирпичные, сливочного цвета фасады и бетонированные подъездные аллеи, отмеченные тяжелыми, мощными родстерами, цепью опоясывали места встречи наиболее видных горожан, но для Хелены эта цепь была не дороже нитки стеклянных бус. Такая невозмутимость подкупала многих.

Когда меня занесло в те края зимой, горожане пристрастились ужинать у Хелены. Эти ужины всякий раз отличало какое-то ребячество: исподволь затаив дыхание, Хелена лелеяла надежду, что меню чудом окажется лучше заказанного ею набора блюд, втайне корила себя, что днем не придумала ничего более оригинального, досадовала на шведских официанток, но после первой же осечки расцветала довольной улыбкой и начинала острить: она более не сомневалась, что при любых погрешностях застолье удастся на славу; примерно таким же образом стряхивают с себя напряжение спортсмены-бегуны.

У Хелены была настолько мощная аура, что даже самые бесчувственные из ее гостей не могли расслабиться, если она нервничала; им всем приходилось, фигурально говоря, ожидать битья тарелок. Ее волнение проистекало не от застенчивости. Я видела, как при ее появлении на рождественском балу дворецкие и лакеи буквально падали у дверей к ее ногам, словно внезапный ранний снег, и у меня возникал вопрос: что же придает ей такой неожиданный авторитет, если даже в самых торжественных случаях она предстает всего-навсего очень юной особой с очень чистыми ушами.

Своих зимних кавалеров она меняла с той же бесчувственной отстраненностью. В списке ее поклонников значились и трезвомыслящие, деятельные молодые люди, которые давали балы, и господа среднего возраста, которые сохраняли прекрасную форму и немногословную преданность, и рослые, стильные мужчины из Нового Орлеана, и даже два-три блистательных пианиста и один бесподобный тенор. Вились вокруг нее и многочисленные юноши-студенты, в большинстве своем весьма привлекательные, осанистые, спортивные, из числа тех, что побаиваются сложностей, которыми чреваты сентиментальные отношения с ровесницами. Зимой она нещадно дразнила этих юнцов, по одному приглашала их к себе в гости, а порой, кутаясь в светлые, пушистые шерстяные одежды и надев мокасины из оленьей кожи, ездила с кем-нибудь из них кататься на санях. Летом она дарила им поцелуи – и во время спортивных прогулок вдоль пресных озерных вод, и под паутинками лунного света, что причудливо сплетались в хрупкие узоры сосновыми иголками близ широкой прохладной реки, и на длинных асфальтированных шоссе, раскаленных солнцем до такой степени, что битум и резина плавились и автомобильные колеса на ходу начинали гудеть, как телефонные провода.

Для танцев Хелена была слишком большой индивидуалисткой; я нередко наблюдала за ней с зарешеченного балкона городского яхт-клуба во время вечерних субботних празднеств: прогуливаясь по причалу с владельцем дорогих брюк из тонкой фланели, она несколькими скупыми жестами низвергала будущего дипломата до уровня безнадежного жиголо, обреченного всю жизнь произносить затверженные фразы, словно исполняя джазовую балладу. Переменчивая, верная себе одной Хелена! Других поклонников ждала сходная участь.

В те годы отыскать и нанять в нашем штате персонального шофера было непросто (думаю, все они обслуживали конгрессменов), а потому Хелена завела привычку брать напрокат большие авто с гладким ходом и мягкой внутренней обивкой у кого-нибудь из солидных дельцов, готовых держать для нее в салонах вазы с букетами орхидей. У нее был собственный гараж на три автомобиля, и один из них вечно нуждался в ремонте, но ей нравилось пользоваться чужими вещами: не ради выгоды, а ради ощущения власти, которое давали ей услуги посторонних. Подобно бравому генералу, нагрянувшему с инспекцией, она выбирала себе лучший автомобиль для воскресных визитов: у одних знакомых попивала эгг-ног[224], у других пробовала тосты с корицей, и ее серая меховая пелерина скользила за нею по земле, как древнеримская тога, – во всем ее облике преобладал серый цвет, если не считать черных замшевых башмачков и ее самой. Сама она была цвета золотистой розы.

Всю зиму Хелена сетовала на скуку и заводила разговоры об отъезде. Ее выслушивали с неизменной упоительной надеждой на просветление, какую питают неискушенные грешники, внимая Слову Божьему.

С наступлением тепла приверженцы летнего отдыха перебирались на берега необъятного чистого озера близ города и жили там среди влажных кустарников и сосен в длинных плоских коттеджах с крытыми верандами, которые наводили на мысль о кусочках сыра в просторных лéдниках для провизии. Местность эта влекла любителей гольфа и озерных прогулок под парусом, а также