Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Луиза и Дэн вспомнили, что обоим нравятся плетеные кресла и длинные клубные веранды за матовым стеклом. Мало-помалу они стали погружаться в молчаливую, изысканную сентиментальность среди треска гольф-клубов, и воя автомобильных клаксонов, и приглушенного стука покерных фишек, доносящегося из бара.
Для Гарриет все это выглядело как своего рода иллюстрация или реклама с текстовкой внизу: «В Палм-Бич все курят „меллифлор“». Впрочем, здесь прочитывалось и нечто вроде: «У нас в Огайо собран весь цвет молодежи». Гарриет поражалась уверенности собственного смеха и переживала из-за вольности своих южных нравов. Чувствуя себя чужой среди чужих, она отчуждалась от самой себя. Не познав ни богатства, ни статуса «завидной невесты», она так и не усвоила защитные формальности и готовые клише состоятельного общества. Из нее получился одинокий довесок к этим бело-фланелевым вечерам.
Последнюю неделю своего визита Гарриет встретила с облегчением. Безмятежный голос Луизы, которая теперь неотлучно торчала в доме, приглушали толстые ковровые дорожки на лестницах или томно усиливали беседы с матерью Дэна на предмет протестных обществ, лиг или организаций того или иного рода. Она срослась с этим безмятежным домом. В округлых боках серебряных ваз пели язычки свечного пламени, под ягодами клубники лучилась позолота, вода оказывалась тяжелее стакана, в который была налита, а в спокойных, сумеречных глазах не отражалось ни тягостное смущение, ни мучительное несовершенство.
Гарриет все это чувствовала, а потому ее изумление и обида оказались не столь сильны, как предполагал Дэн, сообщая ей, что планирует жениться на Луизе. В этот миг ей хотелось одного: перенестись в Джефферсонвилл – туда, где голые полы, сочный запеченный окорок на воскресном столе и знакомый дребезг тарелок с зеленой каемкой в пансионе.
По возвращении домой она всем нам рассказала про клубы и автомобили, про то, как одеваются северяне, и попросту объяснила, что они с Дэном не будут играть свадьбу. Она чувствовала, что не вправе покидать маму.
Примерно тогда я уехала из Джефферсонвилла, но легко могу представить, как наступила зима и компании в доме Гарриет стали разрастаться, да еще, по-видимому, и омолаживаться. В каникулярную пору наезжали десятки юношей-студентов, которые сыпали шутками, резались в кости и поддразнивали девушек, так что Гарриет, желая побыть в одиночестве, вынуждена была уходить из дому. На субботних танцевальных вечерах она зачастую переходила из одних объятий в другие, не сделав ни шагу. Всеобщая любимица, она отличалась неиссякаемым чувством юмора и обезличенностью близких отношений.
Старики признавались, что не понимают, откуда у нее берется стойкость днем пропадать на работе, вечерами бегать на танцы, в кратких промежутках – вести дела в пансионе и при этом всегда оставаться смешливой и жизнерадостной. Из своих заработков она понемногу откладывала средства, чтобы дважды в год совершать поездку в какой-нибудь большой город. Как-то летом она гостила у меня в Нью-Йорке. Составив туманное представление о французском языке, скупала все модные журналы. Была полна решимости открыть для себя такую степень искушенности, какой не располагал Джефферсонвилл.
Еще пять раз уплыли по медленной реке зима и лето, испарились подобно нежной дымке над городскими клумбами сальвии, над розами «чероки» и канареечником; ее ученики, для которых она мастерила бумажных кукол, теперь наводняли танцевальные залы пригородных клубов, а у большинства ее ровесниц уже были свои дети.
Время от времени я, наезжая домой, встречала девушек, с которыми она выросла: те за игрой в бридж или на прогулках с младенцами высказывали о ней туманное сожаление, рассуждали, почему она не вышла замуж за того или иного кавалера, и гадали, почему она предпочитает долгие учебные часы в начальной школе и вежливые сетования престарелых жильцов золоченым радиаторам и цветочным ситцам пригородного бунгало.
Люди уезжали и возвращались: ее подруги, выскочившие замуж, и парни, которых она знала еще солдатами, – все они твердили, что она ничуть не изменилась. А те люди, с которыми она теперь общалась, населяли опоясывающее город дорогостоящее кольцо белых бунгало, владели серебряными кубками для коктейля, ужинали при свечах и ценили вкус зернистой икры. Они устраивали чаепития, ужины и ночные вечеринки для приезжих, которые предъявляли клубные карты и рекомендательные письма или же собирались давать концерт, а то и читать лекцию.
Чарльз приехал с рекомендательным письмом. Он был архитектором. Джефферсонвилл славится своими историческими лестницами и веерообразными окнами над входом, равно как и своим гостеприимством. Знакомство Гарриет с Чарльзом произошло довольно необычно. Как-то вечером он просто вбежал в дом вприпрыжку, сверкая полукруглым частоколом белых зубов; свет из прихожей падал на его квадратные плечи. С высоты своего роста он возмутительно расхохотался, потому что она была завернута в банное полотенце, из-под под которого выглядывали какие-то мягкие вещички. Естественно, она не ожидала такого внезапного вторжения и требования комнаты. Они посмеялись вместе, и она, очевидно, почувствовала, как страх потерять интерес к жизни пробежал по обшарпанной веранде и разбился о сердечность двух звенящих задиристых смешков.
Потом их часто видели вместе, и никто особенно не удивился, когда они сбежали и поженились. Дело в том, что жил он в Огайо и не хотел излишне скрупулезных приготовлений. С тех пор прошло около двух лет; по слухам, они совершенно счастливы – она и сама этого не скрывала и заслуживала счастья. Живут они за дорогой зарешеченной дверью, вместе с его овдовевшей матушкой, которая носит черное платье из тафты, очень богата и неприступна, а Гарриет много времени уделяет работе на благо всевозможных обществ и лиг.
У них в доме горят свечи и поблескивает нарядная утварь. И, конечно же, Гарриет родила: младенец, судя по фотографиям, крупный и плечистый для своего возраста. Назвала она его Дэном, «потому что, – сказано в ее письме, – это единственное имя, которое действительно ему подходит».
Пассия принца[223]
Хелена всегда утверждала, что от отца ей достались только стоящие в прихожей высокие часы с трогательной гравированной надписью – подарок его подчиненных, но забывала при этом, что унаследовала также восемь миллионов долларов и настырное, неуемное честолюбие, которое в свое время побуждало ее отца без устали делать накопления. От него же достались ей мистические, глубоко посаженные глаза, безупречная, непрерывная линия роста волос и резкая прямая складка над губами, которая обозначалась при смехе. Все эти черты явственно отразились на ее свадебных фотографиях, сделанных еще при жизни отца, когда она целиком и полностью находилась под его влиянием.
В пору нашего знакомства ей
