Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Со стариками она держалась свободно и безупречно вежливо. Остальные получали от нее право на любой самообман, который требовался им для поддержания душевного равновесия, при условии, что они терпели ее резкие и вульгарные приступы гогота, которые начинались с характерного колючего хихиканья и заканчивались чередой воплей-всхлипов на грани истерики. Такая манера уходила корнями в недра ее усталости и постоянного напряжения; если этот смех не щадил чужие нервы, то сама Гарриет, с тех пор как в последний раз вместе с нами переступила школьный порог и прошла между Венерой с пустыми глазами и гипсовой Минервой, свои нервишки не щадила никогда.
Знакомые давно удивлялись, почему она не пробует свои силы на более удовлетворительном и ярком поприще, чем учительство вкупе с содержанием пансиона. По нашему мнению, она попусту растрачивала свою энергию и одаренность. Причиной тому, скорее всего, была неспособность Гарриет бросить начатое, отступить от замысла или отрезка жизни, который виделся ей незавершенным. После окончания школы у нее сложилось множество убеждений о приверженности делу вплоть до получения желаемых результатов, и она до седьмого пота корпела над безнадежной мозаикой всевозможных обязанностей, даже не пытаясь подчинить их единому, более масштабному плану.
Каждому городу – своя пора: в Риме это зимний полдень с его прозрачным солнцем, в Париже – весенние сумерки, подернутые голубоватым туманом, в Нью-Йорке – рассвет, когда рваный горизонт заливают алые лучи. Так и в Джефферсонвилле существовали в те дни (и, думаю, сохраняются поныне) пора и примета, каких не сыщешь более нигде. Зарождались они с приближением летнего вечера, около половины седьмого, когда на всех углах загорались уличные фонари, отмечая этот миг мерцаньем и фырканьем, и длились до того момента, когда эти массивные сферические колпаки чернели изнутри от обилия мошкары и жуков; тогда детей, играющих на пыльных улицах, зазывали домой спать.
Над тротуарами кроны ильмов создавали рисунки черных фризов; мужчины в легких сорочках поливали эти лунные лозы и бермудскую траву дугами теплой воды с резиновым запахом, чтобы воздух напитался томленым, травянистым ароматом и дамы под сенью обильно цветущих лиан могли ненадолго прекратить обмахиваться веерами. Город, жаждущий девятичасового ветерка, замирал в безупречной плывущей тишине; когда вверх по склону карабкался трамвай, скрежет его колес разносился на шесть кварталов. Каждая девушка перед уходом на вечер танцев боролась у себя дома со сдавленным завыванием электрического фена и одновременно жестокой испариной. Вот в такой обстановке и случилось, что в военную пору, как-то вечером, Гарриет, тогда еще девятнадцатилетняя, только начинавшая свой непростой путь, услышала дверной звонок и подошла к порогу в одних голубых панталонах, кутаясь в огромное банное полотенце. Звонок около девяти вечера мог означать только доставку телеграммы или чего-то другого, за чем достаточно было, не показываясь, лишь протянуть руку. Распахнув дверь, Гарриет спряталась за нее, как за щит, но у входа стоял Дэн Стоун: голова его до самой макушки сияла, освещаемая лампой из коридора. Это был рослый, квадратный солдат с точеными, как у древнегреческого атлета, ногами и привлекательным лицом уроженца Огайо: волевой подбородок и полукруглый частокол зубов.
У него за спиной переминалась девушка; даже впотьмах Гарриет определила: не южанка. У нее были гладкие черные волосы, определенно не знавшие купания в илистой воде летних речушек, а покрой темной одежды, выполненный тщательно и бескомпромиссно, уж точно не мешал получасовым отдохновениям от зноя. Как всегда бывало в тех ситуациях, которые сулили авантюру, на Гарриет нахлынуло взволнованное смущение. Она рассмеялась; он тоже рассмеялся, а серые глаза, выглядывавшие из-за его плеча, еле заметно дрогнули при тех раскатах веселья, что пронеслись по открытой веранде.
Дэн Стоун дал разъяснения Гарриет: как он обручился с этими незамутненными глазками в безупречном одеянии, как не решался оставлять свою невесту в гостиничных вестибюлях, под раздуваемыми вентиляцией флагами, рядом с головными уборами цвета хаки и плакатами Красного Креста. Его мать собиралась приехать на Юг, но заболела. Его полк могли сорвать с места в любую минуту, а потому не могла бы Гарриет упросить свою матушку, чтобы та нашла для Луизы уголок среди горячей выпечки, чая со льдом и свежих овощей?
Так Луиза и Гарриет оказались под одной крышей и стали подругами на три недели (что немало для военного времени), а Гарриет еще и приохотила Луизу к тягуче-желтым предзакатным часам у нас в Джефферсонвилле, к автомобильным прогулкам вдоль пыльных живых изгородей из чубушника с гниющими на земле плодами-коробочками, к пряно-сладкому вкусу кока-колы, которая охлаждалась в деревянных кадушках у входа в пригородную лавку, к аппетитным ароматам мексиканских тележек с хот-догами и к тайнам города, который во избежание зноя спит девять месяцев в году под грядами четырехлепестковых роз.
У нас в Джефферсонвилле каждый знал все про всех: кто как плавает и танцует, в котором часу родители требуют от каждого из нас возвращения домой, кому по нраву какие блюда, напитки и разговоры, а потому мы дружно восставали против более рослых, плечистых, старших парней в военной форме, которые от нечего делать облюбовали наши кафешки и танцы в загородном клубе, да к тому же привносили некую серьезность в наш непринужденный, задушевный мирок, державшийся на том, что людям свойственно заполнять одни и те же часы одними и теми же делами. В пять часов пополудни мы шли купаться, поскольку в более раннее время слепящие отражения солнца в речной глади отбивали всякую тягу к воде, зато с приближением прохлады эти пятичасовые заплывы и шестичасовой стакан содовой превращались в продуманные ритуалы, слишком незыблемые, чтобы их могли с легкостью подхватить голенастые, простые в общении уроженцы Джефферсонвилла.
Девушек на всех не хватало. Те, которые в Джефферсонвилле считались чересчур долговязыми или держались излишне чопорно, рискуя остаться старыми девами, у военных шли нарасхват: их приглашали на танцевальные вечера и душными летними вечерами избавляли от одиночества.
